Бренд имени себя

Впрочем, она уже несколько раз пыталась умереть. Первый раз это произошло, когда ей было десять месяцев. По вине врачей она трижды пережила клиническую смерть. Как потом ее матери сказал врач, что если бы еще раз, то она бы уже не выкарабкалась. Но видимо где-то там распорядились иначе, оставив ей шанс. Но об этом после, а пока, сидя в холодном автобусе с заиндевевшими окнами, она с интересом разглядывала свои маленькие ручки, принадлежавшие двухлетнему ребенку: это теперь мои руки... В однокомнатной квартире где-то шуршала мышка. Стены комнаты почему-то были выкрашены темно-зеленой подъездной краской, с потолка грушей свисала тусклая лампочка, а у стены стояла скрипучая раскладушка, что в общем и целом создавало ощущение проживания на лестничной клетке, разве что отличием служил мягкий с красивыми узорами ковер, лежа на котором она пыталась рисовать человеков, но человеки получались какими-то уж очень абстрактными, хотя у них присутствовали все основные части тела, и даже черты лица имели место быть. Да что ж такое! Злилась она. Ничего не понимаю, я же умею рисовать!!! Этой же зимой родители повели ее в святую святых – детский мир. При чем не куда-нибудь, а в отдел игрушек! Она уже не помнила почему, но выбор пал на огромного бурого медведя почти с нее ростом. Голова и конечности были из пластика, обтянутого искусственным подобием шерсти, а туловище внешне являло собой что-то туго набитое, синее и вельветовое. Что было внутри туловища… Ну кто б его потрошил? Огромный, пугающий и наверняка злой. Она его откровенно боялась. Так как такую крупную покупку завернуть во что-либо было невозможно, то его несли прямо так, под мышкой, и он недобро косил на нее своим черным пластмассовым глазом. Она поспешно перебегала от одной маминой руки к другой, подальше от чудовища: а вдруг набросится и укусит? — Ты что, его боишься? — Нет… То есть да… И этот гад теперь поселится в нашей квартире? Дома «гада» посадили на почетное место и назвали Машей. А еще, чтобы хоть как-то украсить, на него надели её старую, уже ставшую маленькой, ярко-зеленую шерстяную жилетку с елочками и саночками. Она весь вечер ходила кругами, постепенно сокращая радиус и размышляла так: получается, что медведица Маша младше неё, раз на нее налезла ставшая маленькой жилетка… Значит она – медвежонок Маша, а значит ее бояться не нужно. Вот так враг превратился в друга. Следующим этапом взросления стал детский сад. Дети в группе были постарше. И все они были такие разные! Она критически рассматривала их лица. Кто-то был красивым, хотелось разглядывать еще. Кто-то не вызывал никакого интереса, а кто-то был, по ее мнению, некрасив. Почему так? Этот вопрос никак не давал ей покоя. Как-то вечером, идя за руку с мамой из сада, она решила спросить об этом. Мам, почему так? Вот мое лицо, например, красивое... Мама не ответила на вопрос, только поправила: не придумывай, обычное у тебя лицо. Неправда! У нее очень красивые голубые глаза и длинные ресницы... Как же это объяснить маме, чтобы она поняла? Она росла в самой обычной благополучной семье: мама инженер, папа медик. Все правильные, без вредных привычек, и ее, конечно же, любят. Дети вообще смотрят на мир через свою собственную призму, любя всё на своём пути какой-то абсолютной безусловной любовью. Пока им никто еще не рассказал обратного, у них напрочь отсутствуют комплексы: я прекрасен! Именно так она и считала. Считала себя какой-то вот ТАКОЙ. И, сказать по-правде, сумела убедить в этом остальных. Ну, почти всех остальных. Лето. Озеро. В ярких солнечных зайчиках по воде резвятся радужные единорожки... Она с отцом на пляже. И почему обязательно надо вылезать из воды? Ведь купаться можно просто околобесконечно. Отец решил вздремнуть, настрого запретив ей заходить без него в воду. Хорошо, можно построить прекрасный замок из песка и разного рода крышек, баночек... и всего, что заботливо оставили отдыхающие. Строительство было в полном разгаре, но крышечки ведь тоже имеют свойство заканчиваться. Она решила прогуляться вдоль озера и насобирать еще. Когда она видела очередную штуку, в голове тут же рождалось ее применение, все складывалось просто отлично! Она с азартом собирала цветные стеклышки, смотрела, как красиво они просвечивают на солнце. Глядя через цветной зеленый осколок можно было увидеть зеленое озеро, зеленых купающихся, и зеленое небо с пролетающими зелеными птицами. Когда вместительная возможность рук закончилась, она зашагала обратно, предвкушая, какой же чудесный будет у нее замок. Кто будет жить в замке, она пока не придумала. Может принцесса? Идти пришлось долго. Неужели я так далеко ушла? Солнце палило нещадно, очень хотелось окунуться, но ведь она пообещала папе, что не зайдет в воду. В душу очень робко и деликатно начал прокрадываться липкий страх. Сперва он был пойман и откинут на безопасное расстояние, но все же не сдавал своих позиций. Шаг за шагом тянул свои склизкие лапы, и все ближе подбирался к горлу. Она боролась с ним как могла: еще чуть-чуть, и вон за тем кустом будет папа. Но вместо этого вокруг сплошь сновали чужие лица, смеялись и плескались дети. Миру было абсолютно параллельно на бредущую вдоль берега маленькую четырехлетнюю фигурку в белых трусиках. Трофеи норовили выскользнуть из рук. Сперва она их подбирала, потом смирилась. Мысли о прекрасном замке для принцессы постепенно заменил леденящий душу ужас. Она ПОТЕРЯЛАСЬ, и никогда больше не увидит своих любимых родителей. Постепенно руки опустели, уже не хотелось ни замка, ни ништяков, да и, собственно, плевать, где будет жить принцесса. Предательские слезы беззвучно катились по щекам. Она плакала молча и продолжала идти просто чтобы не останавливаться в каком-то вязком тумане, уже и не надеясь, что когда-нибудь найдет отца. От резвящихся единорогов не осталось и следа, только пугающе незнакомое и враждебно настроенное озеро… Вдруг ее окликнул молодой парень на моторной лодке. Может дежурный спасатель... кто его знает. «Девочка, чего ты плачешь?» «Я потерялась»... И тут до нее дошел весь ужас этих слов. Слезы из тоненьких струек хлынули водопадом, как будто горный поток наконец-то прорвал плотину. Парень принялся ее успокаивать, посадил в лодку, и они поехали вдоль берега искать отца. Отец на тот момент уже проснулся, оделся и стоял, взволнованно глядя на водную гладь. То ли думал, что она утонула, то ли просто не знал, что надо делать в подобной ситуации. Увидев его, она радостно закричала: «Папа! Вот он, мой папа!» Парень взял курс в указанную точку, и через минуту вручил ее отцу. Она была на седьмом небе! Ее спасли! Слезы моментально высохли, и единорожки вернулись на место, захватив с собой радугу. Отец сухо взял ее за руку, поблагодарил спасателя (или спасителя), и повел ее прочь. Ну, теперь то мы приедем домой, и я смогу рассказать маме, как я нашлась, и поделиться радостью! Отойдя в безлюдное место, отец остановился. Она ждала, что он обнимет ее, скажет, как он рад. И она хотела сказать ему в ответ то же самое... но почему-то ее резко переломили пополам, положив на колено, стянули ставшие уже грязными белые трусики... и наотмашь ударили по пятой точке. Виновата. Внутри все сжалось в серый комок. И она тоже сжалась. И как она могла так поступить? Домой ехали молча. Под грузом своей вины она не смела раскрыть рта, не смела плакать. Какая-то опустошенность и ощущение вселенских масштабов греха давило на детские плечи. Маме рассказывать резко расхотелось. А потом случилась больница. Хмурая и инфекционная, с круглыми шарами-светильниками, которые явно были ленивы, и поэтому тускло освещали длинный уходящий за горизонт коридор. Мест не хватало, поэтому ее положили прямо в этом самом коридоре. По соседству с ней стояла еще одна кроватка с перилами, ведь ее хозяину было всего полтора. К ее величайшему огорчению, он еще не умел разговаривать на человечьем, а его язык она не понимала. Она иногда поворачивалась к нему и начинала рассказывать сказку или историю. Тогда он подходил к краю своего «загончика», смотрел внимательно на нее и с удовольствием грыз кровать. По другую сторону стоял стол, заменяющий тумбочку, на котором располагались все ее вещи. Большая удача этого стола была в том, что на нем можно было рисовать. Родители передали ей её любимую большую коробку с карандашами аж двадцати четырех цветов, что по тем временам было большой редкостью. Она очень любила рисовать, рисовала много и самозабвенно, часами пропадая в этом процессе. Что-то получалось хорошо, и ей нравилось, а что-то не удавалось, и тогда можно было перевернуть страницу и начать с чистого листа. В тот день была смена «злой санитарки», как она ее прозвала про себя. Почему злой? Да потому что она брала из коробки ее карандаш и использовала его как шпатель для забора анализов! Естественно, «шпатели» потом утилизировались. Она просила, практически умаляла, плакала, ведь для нее эти цветные деревянные палочки значили очень много! Но злыдня была непреклонна: — «какая разница, одним больше, одним меньше. У тебя их все равно вон сколько!» — «Но они же все РАЗНЫЕ… Были бы одинаковые, я б вам отдала…» Но, конечно же, ее уже никто не слушал. Завидев еще в начале коридора ее утиную походку, она попыталась спрятать свои сокровища под подушку, но «злая санитарка», перетряхнув всю ее постель, всё равно их нашла. — Вот сволочь хитрая! Думала меня обмануть? — Я... Не… Санитарка, недобро сверкнув глазами, понесла на казнь один из самых любимых – розовый, которым она обычно рисовала принцессам губки. — Нет! Только не этот! Возьмите другой! Зло на некоторое время зависло, потом, все ж решив пойти навстречу поинтересовалось: — на какой? — ну… на оленевый. — ???? Это еще что за оленевый? — Оленевый – это цвет, в который окрашен олень! По крайне мере в одной из книжек с детскими сказками олень был именно оливковым, но такого слова она еще не знала, поэтому и придумала своё. Злобно выругавшись, санитарка отмахнулась, и любимый розовый бесславно почил в недрах горшка. Она жаловалась родителям на эту череду беззаконий, ведь ее друзья-карандаши таяли на глазах, но они лишь молча разводили руками. Наконец-то ее перевели в палату на втором этаже. За окном благоухала буйным цветом весна, и уже можно было хотя бы для развлечения смотреть в окно и слушать птичек. Да и злобной санитарки на этом этаже уже не было. Жизнь как будто налаживалась. Дверь палаты отворилась. Вошла молодая медсестра, позвав ее на забор крови. Она не боялась и всегда стойко выносила эту процедуру, твердо решив и сейчас не ударить в грязь лицом. В процедурной стояла толпа студентов-практикантов, которые приготовились наблюдать за процессом. Эта молодая медсестра оказалась тоже студенткой чего-то там медицинского. Практикантка, как положено, обвязала руку жгутом, протерла спиртом и попросила поработать кулаком. Она все сделала правильно. Самый страшный момент, когда игла входит в кожу, был уже позади. Уф… Но крови не было. — хм, странно… — ты не попала, давай еще раз. Потом был еще раз, и еще раз, и еще… Она уже сбилась со счета, но все же продолжала стойко выдерживать пытку, ведь ее всегда учили тому, что надо терпеть. С какой-то надцатой попытки у палачихи все-же получилось, и кровь послушно потекла в пробирку. Ну, наконец-то. Ей выдали ватку, велели зажать руку и вернуться в палату. Она же молодец? Кто б еще смог так долго терпеть, не издав ни звука? Она была очень горда собой, предвкушая, как будет хвастаться своим героизмом перед родителями. Но гордиться пришлось недолго. На следующий день рука опухла и нещадно болела, но это всё ещё было ничего. «Чего» началось тогда, когда на пороге появилась другая молодая медсестра со стойкой для «системы» в руках. А это значило начало второй серии. В ее глазах отразился ужас при воспоминаниях о вчерашней экзекуции. НЕЕЕТ! Она медленно попятилась на кровати, прижимая больную руку к себе, и смотрела оттуда как загнанный звереныш. Никакие уговоры не действовали: она лишь остервенело мотала головой, отказываясь подчиняться. Я не дамся живой, держите меня семеро! Но семерых на четырехлетнего ребенка было многовато, справились и четверо. Ее грубо выволокли из безопасного угла, пытаясь удержать и разжать руку. Где-то внутри с хрустом лопнула «терпелка», и от бывшего героизма не осталось и следа. Она вырывалась, металась, пыталась кусаться в надежде, что от нее отстанут. Но мучители были непреклонны, и спустя некоторое время ожесточенной битвы, демон был повержен и пронзен. Слез не было. Она лежала на кровати, гипнотизируя монотонные капли лекарства. Внутри было абсолютно пусто, не считая ощущения горечи поражения. При чем она не понимала, что ее в этой ситуации расстраивает больше: то, что она не смогла отбиться или то, что она больше не герой. В саду как-то готовилось выступление ко дню строителей, которое должно было проходить в доме архитекторов. Там был большущий актовый зал и настоящая сцена! С огнями и бархатным занавесом. Ей почти всегда доставались самые длинные и главные стихи, а в этот раз это был целый интерактив с залом: нужно было загадывать загадки, а зрители должны были их отгадывать. К огромной радости избранных участников, репетиции проходили именно на этой сцене вместо тихого часа! Можно было днем не спать! Когда она впервые поднялась на сцену, в глаза ударил яркий свет мощных софитов. «Дома!» — пронеслось в голове, а дыхание перехватило. На мгновение она замерла, зажмурилась, слушая, но не понимая свои ощущения... на какое-то время позабыв о том, что надо дышать. Затем она медленно открыла глаза и осмотрелась. Из-за яркого света воспитательницу, стоящую в зале, можно было едва различить. Она начала читать. Облажаться в такой важный момент будет ну никак нельзя, поэтому она старалась говорить громко, четко и с выражением. Но почему воспитательница стоит так близко к сцене? Она тупая? А вдруг задние ряды не услышат? Она практически отчитала воспитательницу за такое нелогичное поведение и настоятельно попросила встать на самый дальний ряд: я должна быть уверена, что меня будут слышать все! Выражения лица воспитательницы она видеть не могла, но слышала, как та, чертыхаясь, все же пошла в конец зала. То-то же, теперь можно репетировать. В день выступления ее охватывала приятная дрожь нетерпения, хотелось поскорее туда, на сцену... и вот этот момент настал. Она уверенно вышла к микрофону, послушала легкий шум толпы, подняла глаза в зал и улыбнулась, дожидаясь полнейшей тишины. Все лица сливались в одну живую массу. Она чувствовала, как сотни глаз устремлены на нее... ну, начали! Она не просто читала заученный текст и замолкала, дожидаясь ответа, она разговаривала с залом, управляла им, выделяя интонацией важные фразы, поощряла правильные ответы. Все было просто восхитительно! И она счастливая уходила под громкие аплодисменты! Вот как надо! Эй было пять. На следующий год она была уверена, что после такого успеха ее уж никак не смогут не пригласить. И когда объявили список участников, долго не могла поверить. Вы же просто ошиблись, да? Почему меня не назвали? Но воспитательница с торжеством в голосе, слегка прищурив глаза, выплюнула: «С тобой очень сложно, поэтому ты не идешь». Сказать, что это было шоком, не сказать ничего! Ну как же так? Я же лучшая?!! И теперь каждый тихий час превратился в пытку осознания того, что вот так тебя могут высадить из счастливого поезда на захолустной станции, не смотря на все твои достоинства. И откуда в шесть лет знать, что дело вовсе не в тебе, а в том, что кто-то не справился со своими амбициями и позволил себе маленькую поганенькую власть. С двух лет у нее была подруга. Очень красивая и бойкая, с прелестными кудряшками и кружевными платьицами. У подруги было больше игрушек, которые она запрещала трогать. И ее за это не ругали! Мама подруги лишь смеялась: ну посмотрите, какая моя дочка жадина! Когда же подруга приходила в гости к ней, она тоже решила не делиться своими игрушками. Теперь-то она хозяйка! И не потому, что ей было действительно жалко, а потому, что так было справедливо! Но родители ее отругали, мол, нечего жадничать, пусть берет что хочет. Большой гнев маленького человечка в такие моменты достигал по истине гигантских размеров, и она вскипала, как чайник, который забыли на плите: почему это одному можно жадничать, а другому нельзя? Но ответа на этот вопрос не было. Вообще во дворе ей были рады. И даже местная хулиганка Таня, которая терроризировала весь двор, относилась к ней с каким-то особенным уважением. Почему, никто не знал. Они даже ни разу не подрались, хотя наверняка шансов против более старшей и более крупной девочки у нее было немного. Она вообще не любила драки и разборки. Дралась только тогда, когда нужно было дать сдачи, ведь родители никогда за нее не заступались: ты должна уметь постоять за себя. Вот она и стояла как умела. Однажды солнечным зимним днем дети играли на горке, было очень весело! Кто-то придумал скатываться наперегонки, и они, скатившись, старались как можно быстрее взобраться на горку снова. Она, будучи вполне шустрым ребенком, в своем пальтишке легко конкурировала с остальными, а вот подруге в тяжелой шубе приходилось сложнее. В какой-то момент, видимо в порыве азарта, хулиганка столкнула с горки подругу, и та больно ушиблась. Тааак... Под руку подвернулась палка. Она, ни минуты не колеблясь, подобрала это орудие возмездия, подошла к Тане и наотмашь треснула по голове со словами: это тебе за подругу. Потом выкинула палку в сторону, развернулась и пошла прочь. Та долго плакала у дерева. Думается, не столько от боли, сколько от обиды. Но, что странно, сдачи не дала и в драку не кинулась, просто оставалась стоять и выть, обнимая березу. Дети играть перестали. Чьорт, думала она, теперь Таня точно нажалуется, и ей прилетит по полной. Но все обошлось: никто ее не выдал. Еще дети любили играть в фильмы или сказки. На тот момент по телевизору показывали «три мушкетера», это был настоящий бум: все с нетерпением ждали следующей серии и замирали у экрана на целый час. Сначала проходил кастинг: между детьми распределяли роли. Подругу выбрали Констанцией, Таню — Миледи, а местного хулигана Вована — Д’артаньяном. Потом стали выбирать остальных мушкетеров и второстепенных персонажей. По сути, руководила этим процессом она, объясняя, почему кто-то подходит на определенную роль, а кто-то нет. Ее спрашивали: а можно мне быть тем-то или тем-то? И она, подумав, либо соглашалась, либо предлагала другую роль. Когда все роли были разобраны, «плащи» из каких-то платков повязаны, а шпаги-палки водружены на поясе, началось действо. Она внимательно следила за ходом событий, поправляя неточности «актеров» и объясняя кому и как это следует сыграть. Игра поглотила детей, они отчаянно сражались на «шпагах», носились по двору «на конях», держались за руки и приносили клятвы. Все как в настоящем фильме! Вдруг кто-то, кто, кстати сказать, справлялся со своей ролью не очень и постоянно забывал текст, возмутился: а почему это её все должны слушать? Она зависла: и правда, почему? «Да потому, что она лучше всех знает содержание фильма! Поэтому заткнись и делай правильно!» — выпалила Таня, быстро поставив возмущавшегося на место. Народ поддержал. Все дружно закивали: «Да, да, или делай, как она говорит, или уходи домой!» Тому ничего не оставалось, как подчиниться, и игра покатилась дальше.