Субботы врача и пациента.

—Кир, — тихо позвал Фил, то ли не желая, то ли боясь открыть глаза. Глубокая ночь. Черных нервно дышал. Глубокий вдох. Выдох. — Ты спишь? Снова кошмар. Они всё повторяются. Становятся более пугающими. Будто реальны. Въедаются в мозг, тормошат прошлое, заставляют изнывать от удушающей боли, от одиночества, от упущенного и от того, о чём Фил мог только мечтать: о простых семейных поездках на каток, о наставлениях родителей и о сказках на ночь. Постоянно всплывает лицо отца, которое парень никогда не забудет. Не отпускает. И всё это повторяется из раза в раз, по кругу, по, сука, нескончаемому кругу. По какому-то алгоритму, правилу, глупой закономерности или ещё по чему-то. Всё одно и тоже. Постоянно и всегда. Может ли это «всегда» быть стëртым со всего мира, потому что оно приносит столько же горечи, сколько приносит невзаимная любовь к родителям. Ведь «всегда» — это даже после собственной смерти. Филипп не хотел любить Сергея «всегда». Он больше не хотел любить его даже «сегодня». — Опять кошмар? Сейчас. — Сменкина разлепила сонные глаза, пытаясь высмотреть в темноте комнаты друга. Кира встала с кровати, медленно идя в сторону двери. Филу всегда помогал расслабиться после кошмаров крепкий чай. — Спасибо, — прошептал Черных, медленно открыв глаза. Филипп уже привык к ним. Больше не кричал и не тупил в стену около часа. Он делал глубокий вдох. Выдох. И слова, которые он вдалбливал в свою голову: «Это сон. Обычный кошмар. Здесь только я. Тебя не обидят». И такое чувство, будто он всегда обращался совсем не к себе. — Вот, держи. Спустя несколько минут Кира уже стояла в комнате с чашкой чая, из которой валил пар. Аромат ударил в нос, заставляя расслабить напряжённые плечи. Взгляд Фила зацепился за уставшее лицо подруги, которая изо всех сил старалась не сомкнуть веки. Она следила за ним. «Блять, какой я мудила», — эта постоянная мысль вонзалась в мозг, заставляя всё больше себя самоуничтожать, и в сердце, которое рыдало навзрыд, пытаясь собрать уплывающие от него кусочки себя же. Они боролись за своё собственное существование и помочь Филу в его проблемах, увы, не могли. — Прости, что ты из-за меня не высыпаешься. — Фил обхватил кружку ладонями, никак не реагируя на горящую от соприкосновения с раскалившимся сосудом кожу. Не до этого. — Я, вообще, бодрячком, ты чего, на пробежку сейчас пойду. — Сменкина поделала пару каких-то упражнений, чтобы развеселить Фила, но, кроме усталой улыбки, ничего не получила. Потому что голова его была забита совсем не этим. Как он докатился до всего этого? Стал таким ненормальным параноиком, таким больным, на голову больным, не контролирующим себя, свой гнев и ненависть. Фил помрачнел. Просто мерзко. И от себя, и от того мучительного прошлого, которое привело его в это состояние. Это всё он, безмозглый кусок туши, не давший жить ни себе, ни другим. От злости кружка чуть не выскользнула у Фила из рук. Резкая вспышка гнева появилась из ниоткуда, как раскат грома. Захотелось к чертям разнести всю комнату, всю квартиру и весь этот никчёмный дом. Никто его не понимает. — Как ты? — Кира присела на кровать с Филом, аккуратно касаясь его колена. Черных передëрнуло от этого. Словно он… больной? Словно какой-то псих, которого нужно успокаивать, с которым нужно разговаривать как с дурачком. — Нормально. — Я вижу, что нет. — Кира потерла виски, прикрыв глаза. Мысли разбегались по углам этой мрачной комнаты, злобно хихикая над ней. — Фил, эту проблему нужно решать. Кошмары не уйдут. Даже мозг даёт сигналы, что с тобой не всё в порядке! — Я разберусь с этим, Кир. — Фила уже начал раздражать этот диалог до такой степени, что хотелось добавить грубое: «Не лезь не в своё дело» — и выгнать её из квартиры. Парень стал нервно трясти ногой, тяжело дыша и стараясь не смотреть на подругу. — Не разберёшься, Фил. — Сменкиной так хотелось вывести его на конструктивный диалог, расставить точки над i, но она знала, чем всё закончится. — Ты говорил мне это столько раз, что я уже перестала считать. — Поздравляю тебя, Кира, вот только я этого не просил, сука. — Черных изменился в лице, явные признаки агрессии появились в виде напряжённых скул, и Кира поняла: это точка невозврата. — Почему ты постоянно лезешь в мою жизнь, а?! Своей, что ли, нет? И Фил был бы рад остановиться, попытаться угомонить свои эмоции, закрыть свой поганый рот и никогда его не открывать, но агрессия и раздражение достигли своего яркого пика, теперь выливаясь не только на Киру, но и на весь мир. И стиснув до скрежета зубы, весь покраснев от ненависти, закипев огнём внутри, с дëргающимся глазом и громким криком он бросил чашку в стену, разливая по кровати, полу и стене горячий чай. Кира ошеломлённо отпрыгнула в сторону, к шкафу. Фил же только разошёлся. Следующей целью стал стол, с которого Фил смел всё: тетради и учебники, канцелярию, фигурки, клавиатуру с мышкой. Всё оказалось разбросано по комнате. Повезло, что он не добрался до компьютера. Черных несколько раз ударил ладонями по прохладной поверхности стола, усиленно сдерживая животный крик, который так и просился выйти из него. Дальше пошли постеры, фотографии, всякие вырезки. Он яростно срывал каждый, один за другим, рвал их на мелкие куски, топтал, кричал что-то невнятное, сжимал их в кулаках до какого-то тихого хруста. Неровно порванные куски бумаги были раскиданы по всей комнате. От красивых глянцевых картинок не осталось ничего, кроме счастливых воспоминаний. Горшок с цветком полетел в стену, стул остался без одного колёсика, прикроватная тумба была опрокинута, вещи из шкафа полетели в разные стороны — всё, что попадало в его поле зрения, было беспощадно избито ногами. Если бы Фил завелся ещё сильнее, то его взгляд точно бы упал на батарею и он разбил бы об неё свою голову. Ещё не успокоившись, он подошёл к ближайшей стене и стал молотить её что было мочи. Тяжело дыша, убирая со лба капли пота, он продолжал бить её, размазывая по светлым обоям свою кровь. Вряд ли отмоется. Его и не волнует. Он просто хочет освободиться от этого противного липкого страха, от беспомощности, от мыслей об отце, который о нём даже не вспоминает. Какую же глубокую травму он оставил. Кира ничего не делала. Её шок давно прошёл, и она понимающе наблюдала за другом, который выплёскивал эмоции. Ему нужна помощь. И как можно скорее. Фил слишком сильно ушёл во всё это. Он проживёт дай бог пару лет, а потом вскроется или сойдёт с ума. Он уже потихоньку. Его глаза сначала пылают гневом, яростью и обидой, а потом, когда Фил приходит в себя, они отражают боль души и непонимание, что ему делать. Кира понимала, что он болен. Очень сильно сломан. Подавлен. Раздавлен, втоптан в грязь. Но ещё как-то пытается выбраться, увязая ещё больше. Как он всё это время, вообще, прожил? Фил притих. Его глаза зацепились за осколки той самой кружки, которую он недавно разбил. Нужно. С этой мыслью он резко подхватил с пола первый попавшийся кусок стекла, и, пока подруга не опомнилась, быстро и отрывисто провëл им по своей руке. Сменкина быстро очнулась и уже подлетала к Филу — тот успел сделать несколько горизонтальных порезов чуть выше запястья, после чего осколок выбили из руки. Он улетел куда-то в сторону, вроде к батарее. Кира развернула Фила, нервно тряся того за плечи. — Фил, чёрт возьми, что ты творишь! Смотри на меня! Я сейчас схожу за аптечкой, только не теряй сознание. Фил! Пожалуйста, не закрывай глаза! — кричала Кира, в панике не понимая, что ей делать. Тот улыбался. Перед глазами всё плыло. С руки на пол капала кровь. Красивая. Такая красная. Тëплая. Фил сравнил это с тёплым молоком и мёдом, который хорошо помогает заснуть. Кира куда-то ушла, но его это мало интересовало. Он улëгся на кровать, распластавшись на ней звездой. Голова приятно болела. Вокруг всё продолжалось кружиться, словно корабль, качающийся на волнах. Наконец отпустило. На смену ярости опять пришла грусть. И слёзы, которые начали скатываться с щёк мокрыми дорожками. Он устал. — Прости, Кир, я не хотел, — прошептал в подушку Фил, больше не желая оставаться в сознании. Когда это закончится. Кира обработала его руку и наложила повязку. Вскоре Фил уснул: ни на что больше не хватило сил. Кира же не смогла заснуть. Прибралась в комнате, поставила всё на место, попыталась отмыть кровь, но получилось так себе. Заснуть не получалось: мозг был слишком поражён всем произошедшим этой ночью. Она впервые увидела такой всплеск гнева Фила, хотя до этого тоже бывали случаи. Но сегодняшний не сравнится ни с чем. Утром Кира ушла: не смогла бы находиться с ним в одной комнате. Точно не сегодня. Нет, не потому что боится его. Совсем нет. Не может смотреть на то, как мучится её лучший друг, самый родной человек. Ему нужна помощь. И она найдёт того, кто ему поможет. *** — Фил, надо поговорить. Кира без приглашения вошла в квартиру, обходя только что проснувшегося Черных. Тот лениво потирал левый глаз, расфокусированным взглядом обводя Сменкину с ног до головы и не понимая, что ей нужно в такое время. Суббота и десять часов утра — не лучшее время. — О чём? — Фил зевнул, не удосужившись прикрыть рот ладонью. — О том, что тебе нужна помощь специалиста. — Кира прищурилась, уже зная, что Фил скажет на это. Он совсем не любил обсуждать тему своих психов, того, что он режет себя, что мучится кошмарами, что ненавидит своего отца и что на самом деле понимает, как сильно нуждается в психологической помощи. — Кого-кого? Ты мозгоправа имеешь в виду? Я тебе говорил, что они просто берут огромные бабки за то, что просто слушают, как другие пиздят о своих проблемах, а сами иногда кивают и делают вид, что что-то в этом понимают. — Фил изрёк свою тираду о том, какие мозгоправы всё-таки «мозготрахеры», по его собственным словам, и ушёл на кухню. — Боже, Фил, ну чё ты как девка жмëшься. — Кира, ни в коем случае не желающая обидеть словом «девка» прекрасный женский пол, закатила глаза и поплелась в комнату за Филом, по пути сняв с себя куртку и бросив её где-то в прихожей. — Я тебе хочу как лучше сделать, понимаешь? — А мне и так хорошо. — Фил беспечно улыбнулся и полез в телефон, чтобы в скором времени из динамиков смартфона полилась музыка. — Я вижу. — Ничего ты не видишь и не понимаешь, Кир, мне ахуенно, я же только что сказал. — Фил, пытаясь убедить в этом её, начал пританцовывать и напевать слова песни, заманивая Киру в пучину лжи и непринятия. — Ты до сих пор его боишься? Прямой вопрос словно пробил бейсбольной битой голову Фила, оставляя после себя в ушах белый шум и выбивая всю его напускную радость. Из углов комнаты на него смотрели тени. Они шептались, громко смеялись, довольно причмокивали, кричали, загоняя Фила в свои поганые лапы. Все его воображаемые друзья обратились против него. Голос разума больше не поможет — он ушёл, не желая спасать утопающего, который так яро пытался потопить себя ещё больше. А Фила всё загоняли, отчего ему пришлось бесшумно осесть на рядом стоящий табурет. Фил боится отца. Стать похожим на него. — Очень боюсь, что услышу, как замок в двери поворачивается, и войдёт он. — Фил запустил пальцы в волосы, нежно проводя по ним подушечками. — Боюсь, что побью его и не остановлюсь, как тогда… Я стал таким же. Боюсь посмотреть в его морду и понять, что я — это он. — Фил, прошло четыре года… — Кира облокотилась о стену, задумчиво рассматривая остановившиеся часы. — Пора отпустить. — Четыре года боли, кошмаров и осознания, что моя судьба — иметь такую же гнилую жизнь. Фил нервозно улыбнулся, с силой сжимая волосы. Музыка продолжала играть на заднем фоне, выводя из себя всё больше. Фил резко втянул носом воздух, сжимая ладонь в кулак, чтобы снести этот чёртов мобильник со стола, и тот в эту же секунду разбился об кухонную дверь. Кира даже не дёрнулась. Теперь комнату заполнила звенящая тишина, нарушаемая тяжёлым дыханием Фила и дребезжанием старого советского холодильника. — Почему не хочешь пойти к психологу? —Потому что не хочу. Вот так просто. — Фил не хотел искать глупых отговорок. Не хотел вновь врать. Особенно Кире. — Боюсь. Стыдно. Кира устала. Она тщательно пыталась скрыть это, каждый раз оставаясь у Фила на ночь, просыпаясь под утро от его кошмаров, разговаривая с ним об этой глубокой травме. Но сегодня, сейчас Кира откинула образ сильного несломанного человека. Девушка сжала спинку кожаного стула, словно пытаясь удержаться от пронзающей всё тело боли. Щемящей боли за друга. За его жизнь. На глазах навернулись слëзы. — Тебе помогут, Фил. И не надо говорить мне, что ты станешь таким же. Нет, этого не случится. — Да, я ведь не он. — Саркастичная, но усталая улыбка возникла на лице Фила. Повисло молчание. Вязкое и отрешённое. Оба не знали, что ещё говорить: Фил рассматривал попавшую в сахарницу муху, а Кира молча подняла валявшийся у порога телефон, не спешив отдавать его владельцу. Сменкина набрала в лёгкие побольше воздуха, желая продолжить неоконченный спор и высказать всё накопившееся, тянувшее её вниз, на дно, с крыши дома, прямо на лобовое какой-нибудь машины, в непроглядную темь обрыва, под землю, в темницу Аида, в свежевырытую могилу с каменной плитой и надписью на ней: «Сменкина Кира. Помним. Любим. Скорбим». Невысказанные слова и чувство вины топили Киру, как котёнка. Хотелось уже скинуть с шеи этот тяжёлый камень и избавиться от воды в лёгких, которая успела окраситься в красный. В цвет её собственной крови. Но Кира даже не успела открыть рта, как её прервали. — Спасибо, Кир. — Фил медленно перевёл свой взгляд, теперь разглядывая медленно катившуюся по её щеке слезинку. Одну из немногих в её жизни. Сменкина не стала её смахивать, чтобы не разрушить зрительного контакта. — За всю помощь: за твои бессонные ночи, за приготовленные чаи, за сказки на ночь, за выслушивание моих накопившихся обид и за неосуждение. Ты никогда его не оказывала. И я не про то, что ты не говорила об этом вслух. Его не было в твоих глазах. — Ты чего так говоришь, Фил. — От этого ласкового «Фил» стало и безумно приятно, и плохо одновременно. Словно кто-то душил его проводом от этого дребезжащего холодильника. Ни мама, ни папа никогда не произносили его имя так. Он так отчаянно рвался за детской мечтой — любовью родителей, не замечая того, что было у него под боком. Друг. — Я всегда «с» и «перед» тобой. Но никогда не «сзади». Помни это. Ведь я не наврежу. Я вытащу тебя, слышишь? Мы вытащим вместе. И в этом слащавом и до жути смешном диалоге решилось всё — все недомолвки и обиды. Пары правдивых предложений хватило, чтобы они поняли друг друга. Буквально с полуслова. Им хватило лёгкого зова сердец, которые ухватились за этот сигнал и воссоединились. — Я запишусь к психологу, Кир, верь мне. — Фил широко улыбнулся, упустив момент, когда из его глаз потекли слëзы. Слëзы свободы и новой жизни. Словно предвестники чего-то поистине светлого и оживляющего. — Ты же веришь? — Верю, Фил. — Кира смахнула ещё одну слезинку, подходя к нему. — И это навсегда. Сергея Фил не хотел любить «всегда», а вот Киру — да. Он мог любить её хоть три тысячи таких «всегда», потому что она значила для него даже больше, чем он сам для себя. Кира села на корточки перед Филом, аккуратно укладывая свою голову на его колени. Черных зарылся пальцами в её волосы, сжимая зубы и веки, чтобы не пропустить ещё одной слезы. И не было в этом никакой романтики, похоти или желания. Это были понимание и вера. Это были любовь и надежда. Это была дружба. Крепкая и верная. Та, за которую не жалко вонзить в своё тело острый нож. Та, за которую не жалко вырвать своё сердце и осветить им весь мир с улыбкой на лице и кровью на губах. Ведь это стоит того. Кира стоила.