Субботы врача и пациента.

— Илья, вставай давай! Так же всё на свете проспишь. Я что, зря пëрлась к тебе столько? Кто-то резко плюхнулся на кровать, всем своим весом придавливая Илью и шуточно беря того на удушающий. Сначала Муромов поразился, что его душили, а после тому, что у него в квартире есть некий незнакомец, хотя уже какой год жил он один. В ещё не проснувшейся до конца голове Муромова всплыли некоторые вопросы: было ли это явью или сном, пугающе схожим с реальностью, и если первое, то что можно было сделать с нарушителем его законного выходного утра. — Так бы и задушила, — раздалось для лишённого возможности видеть Ильи откуда-то из пространства его комнаты. После руки с шеи наконец убрали, заставляя парня гулко выдохнуть и затрепыхаться в складках одеяла. Наглость «гостя», конечно, не видела никаких границ. — Но ты сегодня именинник, так что пощажу, бедолагу. Муромов внезапно для напавшего подорвался с кровати, точно его окатили ледяной водой, яростно скидывая с себя одеяло. Сначала в крови кипела злость и дальнейшие действия могли быть очень непредсказуемы, но незнакомец рассмеялся от такой реакции Ильи. И тут до него всё дошло. Два года не слышал Муромов этого писклявого и часто раздражающего, но безумно родного голоса вживую. Взору предстала совершенно другая, взрослая девушка, потерявшая былые детские черты. И, видимо, только внешних, потому что внутри она оставалась всё той же неугомонной девчушкой. Заострились скулы, и вытянулось лицо; взгляд и даже поза, когда она просто стояла, стали уверенней, аристократичней, в какой-то мере жëстче; выпрямилась осанка, которую Илья, наверное, пытался исправить в ней всю свою жизнь; а свою огромную мешковатую одежду она поменяла в кои-то веки на женственную и изящную. Единственное, что осталось в этой любимой мордашке неизменно, — улыбка, тёплая и яркая, та, которую посылает сестра своему старшему брату, и, несомненно, хитрый безжалостный взгляд, никогда не суливший Илье и его мирному существованию ничего путного. Ева. Стояла сейчас перед ним и так самодовольно улыбалась, как бы говоря: «Да-да, твоя любимая сестричка приехала». И будто не было тех двух лет разлуки, напоминавших вечную сырую осень, которые образовали в сердце Ильи дыру и заполнили его пустотой и тоской. Муромов стоял так с пару секунд, удивлённо хлопая глазами, а затем подорвался к ней. Неожиданно для Евы схватил за талию и, крепко прижав к себе, закружился с ней на руках по всей комнате. — Боже, Винни, — прошептал так, словно испустил дух. Настолько был ошеломлён спонтанным визитом. — Не ждал, Ушастик? Прозвища, что невольно слетели с губ, разлились по телу обоих ощущением родного, напоминавшего беззаботные дни жития ещё в Перми. Как-то раз в детстве Ева, вплотную сидя перед телевизором и облизывая сушки, что от слюны все набухли, неожиданно открыла для себя мир прекрасного мультфильма, но не советского, а зарубежного, название которого звучало для неё невообразимо смешно: «Винни-Пух». И, как водилось в семье Муромовых, Ева сказала — все остальные послушно выполнили. Суть такова, что Муромова-младшая прозвала себя благородным Винни-Пухом, а Илью стала кличать, как ни странно, Ушастиком, вечно грустным осликом, находя у них много сходных черт как характера, так и внешнего вида. Ну ему что? Если Ева не произносила его новое «имя» за день раз сто, плавя мозг Ильи до разваренной каши, то мальчика всё вполне устраивало. Мама была умным кроликом, а бабушка — мудрой совой. Спустя время все позабыли про это, кроме Ильи и Евы, до сих пор называвших так друг друга. — Эй-эй, Илья, ну, отпусти, хватит ребячиться! — Ева ошарашенно выпучила глаза, ожидавшая совсем не такого радушного приёма. Илья сделал уже не один поворот вокруг своей оси, едва не врезавшись в шкаф затылком. Смех Муромова стал походить на припадок сумасшедшего, но его это мало волновало. — Ну и ну, что, даже кофе не предложишь? Ты всё такой же невежа. — А ты всё такая же противная. — Илья соизволил поставить девушку на ноги, но не убрал своих рук с её тела. Ладони резво переметнулись куда-то в область лопаток, прижимая Еву к себе и с немыслимой жадностью обнимая. Вдохи Муромова испускались в шикарную укладку девушки, чему сама она была отнюдь не рада. Резко отпрянув от сестры, Илья прокашлялся и сделался в лице совершенно пофигистичным. Всё же держать образ старшего брата было необходимо. Объятия да и любые тактильности не проявляли к Илье особого внимания, как и он к ним. Муромов обходился по жизни без них, а они и подавно. Так и сложились у них ровные, безынтересные отношения. Но при виде человека, чьё значение в жизни Ильи играло главную роль, сантименты подталкивали откуда-то из-за спины с целью проявить любовь и тепло, притаившиеся глубоко внутри, наверное, в недрах сердца. Может в предсердиях, а может, и в желудочках — в прочем, было неважно. Главное, что Муромов охотно шёл на поводу и проявлял щенячью нежность. Как говорится, редко, но довольно метко. Ева всё своё детство никогда не скрывала настоящих и порой наивных чувств. Обнимашки, она не называла их иначе, всегда были отдушиной для девушки, а поддержка в виде пары добрых слов и искренней улыбки — лучшим лекарством даже от простуды. Годы шли, а политика Евы не менялась и не менялась, укореняясь в ней с каждой новой порой года сильнее. Разве что Муромова наравне со своей любовью к ласковости и мягкости стала более сдержанной, не даруя свою бескорыстную доброту каждому встречному. Теперь её нужно было заслужить. Одним словом, две противоположности. Компромисса у молодых людей не нашлось и спустя долгое время. Всё потому, что Еве, как любой младшей сестре, капризной и наглой, не было дела до каких-то там ограничений. Особенно в проявлении любви! Если бы девушка пребывала во времена, когда балы находились на пике своего существования, а дуэли оставались исключительным разрешением всех конфликтов, то точно бы сказала на это: «Что за вздор!» Но Ева росла в прогрессирующем двадцать первом веке, где барышня спокойно могла послать неугодного ей человека. Как-то раз Ева открыто это продемонстрировала на очередное бурчание брата, что он не хочет обниматься. После развернувшегося скандала парень больше не канючил. И все остались довольны. Частично. — Илья, между прочим, это тебе двадцать пять стукнуло. — Ева, хоть и немного раздражённая своей попорченной причёской, всё же широко заулыбалась в ответ. — А как маленький ребёнок ведёшь себя почему-то ты. — Ты когда-нибудь замолкаешь, нет? — Естественно, — нарочито серьёзно подтвердила девушка. — Если деньги за молчание предлагают. — Не буду спрашивать, за какое такое молчание. — Взгляд зацепился за повзрослевшее лицо сестры, гордо рассматривая сверху вниз. — Как же ты так быстро выросла… А похорошела-а-а. Конечно, всё такая же коротышка, но ничего. И такую кто-то полюбит? Последние предложения пускай и были сказаны почти шëпотом, не смогли ускользнуть от острого слуха Муромовой. Как итог, её неожиданно тяжёлая рука впечаталась в крепкое плечо Ильи, на что парень всего на мгновение скривился в лице. Поверхностную боль перекрыло удивление от неслабого тычка сестры. — Удар поставленный. Откуда понабралась? — Илья, как самый настоящий старший брат, принял выражение лица, по которому всем было ясно, что его обладатель ждал подробных, а главное, правдивых объяснений. — Ты с кем там в своей Германии связалась? С бандюганами? — Всего-то с тренером по боксу. — Очередная порция лучезарной улыбки, наполненной поддельной наивностью, расцвела на губах Евы. Её насмешка над чрезмерной заботливостью брата была очевидной для обоих. — Что, другого ожидал? — От тебя точно. — Муромов привычно для всех закатил глаза и только сейчас понял, что никто, кроме него, не мог открыть дверь Еве. А так как он благополучно спал, то назревал жирный вопрос: кто её впустил? — Так, а ты сюда как попала? Девушка, будто всё время ожидавшая именно этого вопроса, полезла в карман джинсов. Достала оттуда небольшую связку ключей, помахав ей прямо перед носом отчего-то нахмуренного Ильи. — Кто в наше время оставляет ключи в щитке? — Ева выгнула бровь, словно ей хотела коснуться своей завитой чëлки. Илья был или слишком умён, или слишком туп. Ева незаметно склонялась ко второму варианту. — А что такого, вдруг свои потеряю где-нибудь. — Муромов не поддержал сестру, про себя отмечая, что она просто ещё маленькая и ничего не понимает. — К тому же никому не вздумается лезть в щиток в поисках ключей. Сопоставляя смысл своих слов с наличием действительности, в которой Ева залезла-таки в потайное место, где преспокойно хранились ключики, Илья задумчиво почесал висок и замолчал. Девушка, хоть и младше своего брата, оказавшаяся явно мудрее и умнее в тот момент, никак это не прокомментировала и специально отвела взгляд в сторону, на платяной шкаф. Тоже замолчала. Комната залилась стыдливым румянцем, не зная, куда деться от смеховторного казуса, поэтому поступила как и все в ней находящиеся: притихла. Абсурдность ситуации разрядила рука девушки, приземлившаяся точно на плечо старшего брата. Ева снисходительно вздохнула, этим говоря, мол, ну, с кем не бывает. Намёк её был расценен как безбожное покушение на честь и достоинство Муромова, поэтому Ева удостоилась презрительным фырканьем и утрированно обиженным взглядом. Но Илья, как лучший старший брат на свете, так же снисходительно простил недальновидной сестре её ошибку. Диалог происходил одними лишь взглядами и выражениями лица, вскоре сменившиеся на белоснежные улыбки. — Ну, кентуха, пойдём, сама нас с тобой кофе напою. — Муромова привстала на носочки, чтобы покрепче ухватиться за его плечо и так в обнимочку дойти прямиком до кухни, в которой Ева, несомненно, уже успела побродить да рассмотреть, много ли изменилось за время её отсутствия. — Раз ты у нас такой негостеприимный. — Словечкам таким тоже тренер научил? — Илья открыто усмехнулся быдловскому поведению сестрёнки, но покорно последовал за ней, не имея ни малейшей возможности, ни желания протестовать. Люди со временем никак не меняются. Но Илье это безумно нравилось. — А словечкам уже бандюганы. — Ева хитро сощурила глаза, сминая губы, чтобы улыбка не коснулась их и не выдала её. Муромов хотел было посмеяться, но, проанализировав сказанное, замер не только в теле, но и в лице. Какие такие бандюганы? В Германии? И пока Илья столбом пребывал в коридоре, Ева по-тихому смылась, хихикая себе в руку от реакции брата. Илью развести ещё легче, чем наивных туристов. — Ева! Ты же пошутила? — крикнул Муромов, почему-то всё так же стоя на месте. — Иначе я усажу тебя за стол для серьёзного разговора. Её голова выглянула из-за двери кухни. Ева прищурилась, пожевала губы, как бы в задумчивости, а потом заговорщически произнесла: — А ты сначала попробуй догони. — И тут же скрылась. — Лошара. Нет. Порой Илью всё-таки выводило из себя, что люди не меняются. *** — Ева, ну что, можно уже открывать глаза-то? — Илья жуть как хотел хотя бы слегка подглядеть, но любовь к сестре хлëстко ударила по рукам, уже собравшимся отлепиться от лица. — Подожди ещё чуть-чуть! Илья покорно исполнил озвученный сестрой приказ без пререканий — закрыл глаза, вдобавок приложив к ним ладони, чтобы точно не подсмотреть что-то такое этакое, над которым Муромова обходительно трепетала: видно, долго готовилась. В воздухе смешивался запах чёрного кофе с воодушевляющим чувством полной эйфории от долгожданной встречи. Парень готов был кататься по полу от радости. Ведь Муромов помнил тот день, когда Ева с плещущим за края искристым энтузиазмом оповестила брата о том, что её заявка в программу по обмену учениками была одобрена. Спустя долгие дни, пропитанные формальностями в виде оформления скучных документов, подписей на них, организацией всего «путешествия», девушка, возбуждённо улыбаясь и плача от исполнения своей давней мечты, махала брату и матери из иллюминатора. Илья никогда так крепко не обнимал сестру — и, наверное, никогда бы не обнял, если бы не знал, какое большое расстояние будет их разделять. Время тянулось слишком долго и мучительно, а переписка так или иначе не могла давать того тепла, что излучала Ева при общении с ней воочию. Муромова присылала фотки на фоне различных достопримечательностей, а Илья, в свою очередь, искренне радовался за сестру, ставя очередную реакцию на фотографию в виде огонёчка или сердечка. Банальные рожицы на снимках, разговоры до утра голосовыми, смех, сотканный из букв, многочасовые звонки, отправленные друг другу по почте различные побрякушки и миллион прочего, на что способна техника в наши времена, помогали Еве с Ильёй находится в постоянном общении, не давая возможности позабыть друг о друге. А не будь у Ильи телефона, он бы слал девушке письма. Готов был и через голубей — лишь бы узнать, как она там. — Хочешь увидеть сюрприз? — Злорадный смех отразился от поверхностей гостиной под удовлетворительное мычание Ильи. — А ты вообще заслужил? Что-то я сомнева-а-аюсь. — Так, кое-кто скоро допрыгается. — А кто-то допиздится и подарка не увидит. Илья убрал с лица одну ладонь, всё ещё не открывая глаз, и, сложив пальцы в кулак, грозно поднял его в воздух, чтобы показать Еве, где всё-таки раки зимуют. Конечно же, в шутку, но на слишком нахмуренное лицо брата Ева не смогла сдержать громкого смешка. Она слегка ударила ладонью по кулаку и пригрозила ничего невидящему Илье пальцем, порицая: — За такое нахальство… — Девушка неожиданно для Ильи схватила его за нос, чтобы сделать «сливку». Муромов раздражённо замычал и ударил сестру по руке, вынуждая её отпрянуть. Ева театрально закатила глаза, когда старший брат стал потирать повреждённое место. — Ой-ой, какие мы нежные. — Тише будь, — пробубнил парень, на что получил не менее грузное ругательство. Под свойственные всем братьям и сёстрам особые капризные пререкания Ева тихонько поставила на кухонный стол коробку чёрного цвета с бантом из белой ленты. Выглядело дорого и элегантно. Муромова села на другой стул, наконец разрешив Илье открыть глаза и лицезреть её творение. — Только не надо слишком меня хвалить. — Ева откинула волосы назад, перенасыщенно изображая гордость и самолюбие. Муромов проигнорировал её слова, заворожённый своим подарком. Внутри большой коробки обнаружились светодиоды, подсвечивающие прикреплённые к декоративным прищепкам совместные фотографии Евы и Ильи. Блëстки, яркие цвета и различные наклейки присутствовали, просто в меру. Всё выглядело строго и аккуратно, но совсем не чопорно. Содержимое подарка по задумке должно было передавать атмосферу джаз-бара или кабаре, с чем Ева справилась на троекратное ура. Любимые сладости Ильи смешались с серебристым «дождиком», заполнявшим пространство. — Ева. — На сердце мигом распустились бутоны радости. И даже «мужское» достоинство — именно то, которое принято в мужском кругу, примитивнее строения червя и совершенно нелогичное — не было преградой для выражения настоящих эмоций. — Это так… у меня слов нет. — Ты дальше-то смотри. — Глаза Муромовой у самой загорелись, видя, что подарок, над котором она так долго старалась, понравился. И для неё удивление на лице брата, смешанное с каким-то неземным восхищением, стало лучшим комплиментом. А смотреть дальше было необходимо — самое дно заполнили собой вещи, которые заставили Илью чуть ли не упасть назад вместе со стулом. Профессиональный фотоаппарат со множеством плюшек, альбом для будущих фотографий, сделанный лично самой Муромовой, дорогущие импортные сигареты и брелок с плюшевым Винни-Пухом — словом, сборная солянка из всего, что нравилось парню. Восторг невозможно было скрыть — он плескался из Ильи мощно, высоко, как кипящая лава. — Погоди, это что, Treasurer? — Илья вынул с самого дна жестяную коробочку, в глаза тут же бросилась эмблема и название бренда. Английские изысканные сигареты, стоящие примерно как штук сто обычных. — Да, это они. — Ева утвердительно качнула головой. — Захотела, чтоб ты убивал себя качественным ядом, а не имитацией, которую ты покупаешь за триста рублей. Вот такая я у тебя классная, согласись? — А разве классная сестра должна поощрять вредные привычки, м? — Илье очень уж хотелось поддеть сестру за пускай и ироничное, но возвышение себя. — Ой, да иди ты, стараешься для него, а он вообще не ценит. — Ева на это получила несильный щелбан и тихое «Дурочка». — А вообще, я тебе хотела подарить сертификат на татуху у мастера твоего. Но потом поняла: ты настолько забитый, что места не найдётся. У-у-у, зек. — Ничё я не зек, это эстетика и ощущение души. — Илья, не отводя взгляда от подарка, «приказал» сестре помолчать с помощью жеста. — А ещё показывает достаток человека. — Ну да, вы, психи, за татухи органы продаёте. — Ева указала пальцем на рисунки, которые, как стебли приросшего к нему растения, расползлись по всему его телу. — Или услуги какие оказываете, хрен знает. — Конечно-конечно. Следущие минуты прошли в молчании. Пока Муромов внимательно рассматривал детали, Ева нарочито медленно раскинула руки в стороны, прикрывая глаза в ожидании чего-то от брата. Муромов заметил эту «статую» спустя десяток секунд, когда её лицо уже начало хмуриться. — Ну и чего, меня обнимать никто не собирается? — Ева открыла один глаз и лишь им, сердитым, негодующим, заставила брата пододвинуться к ней, чтобы в какой раз за проведённый вместе час обнять. Муромова снисходительно похлопала Илью по спине, тут же отстраняясь с лицом не менее важным. — Какая ж ты стерва. — Муромов повернул голову, чтобы Ева получше разглядела скрытое им послание: Илья со сладким зевком поднёс к щеке руку, чтобы почесать её. И сделал он это «случайно» средним пальцем. В глазах парня это выглядело, наверное, по-настоящему круто. — Как думаешь, в кого? И Ева, чтобы не оставать по крутости от брата, придумала тоже нечто стоящее. Сложила пальцы в две фиги да и поднесла к своей груди. Сам Илья своим удивлённым лицом подтвердил, что вышло эффектно. Спустя секунду молчания в воздухе стоял не только запах кофе, но и звон смеха. Успокоившись, Илья несильно ударил себя по голове, что-то вспомнив. — А у меня для тебя тоже подарочек имеется. — Илья с гордостью в лице поднялся со стула, наблюдая за Евой, полностью удивившейся такому заявлению. — Подарок? Мне? — Муромова вприпрыжку пошла за братом, раздумывая, что же там за подарок такой. Стало приятно, что и для неё постарались. — Ну да, сегодня же восьмое марта. Женский день, как-никак. А ты у нас кто? Женщина. — Илья нахмурился. — Ладно, не женщина. Девушка. А то истерику ещё закатишь. Ева пропустила последнее мимо ушей, проходя за парнем в гостиную. — Ты же не знал, что я приеду. — Муромова запрыгнула на диван, но совершенно не как обычный человек. Девушка закинула ноги на мягкую спинку, а голову свесила, волосами касаясь пола и таким образом наблюдая за роящимся в шкафу братом. — А ещё ты у меня теперь вверх ногами передвигаешься. — Я по почте думал прислать тебе. — После нескольких «блять» и громких ударов головы о полки последовало радостное «ура», потому что Илья нашёл свою потеряшку. — А ты сама ко мне явилась. Спасибо, денег сэкономил зато. — Какой ты мелочный. И в Муромова прилетела подушка, но, находясь в пространстве головой вниз, а ногами к верху, Ева не смогла точно прицелиться и конкретно промахнулась, опрокинув горшок с каким-то цветком. Илья перевëл строгий взгляд на сестру, и ей пришлось медленно сползти с дивана на пол, сложив ладони в мольбе. — Не серчай, старый. — Муромова зажмурила глаза и вытянула всё так же сложенные руки вперёд. — Всё уберу. — Да боже, Ева, сядь уже. — Илья схватил сестру за локоть и потянул на себя, вынуждая встать с пола. — Ещё и полы мне протёрла, спасибо, Винни. Всё же Муромову наконец удалось усадить слишком уж непредсказуемую сестру на диван и сунуть в руки, которые девушка в предвкушении потирала, сиреневый крафтовый пакет с мордашкой подмигивающего енотика. Открыв его, Ева, уже предсказуемо, радостно пискнула, а через мгновение кинулась брату на шею. Ничего необычного внутри не находилось: огромная куча любимых сладостей Евы, конвертик с небольшой суммой на хотелки девушки и самодельная маленькая открыточка. Но для Муромовой это уже много значило. — Ну-ну, без сантиментов, я же ничего особенного не подарил. — Заткнись. — В бок Илье прилетел неприятный щипок. — Тебе так нравится меня бить? — О-о-очень. Спустя несколько минут жарких объятий и войнушки с подушками и тапочками, которыми кто-то любезно получил по затылку (но не важно кто), родственнички всё же перебрались обратно на кухню. Ева, закинув на стул ноги и прижав их к себе, обжигала горло ещё не остывшим кофе, а Муромов читал замудрённую инструкцию к фотоаппарату. В моменте движения Ильи замедлились, потому что фокус мыслей сместился совсем на другое: а откуда у Евы были средства на такие подарки? Сначала Илья прикинул, что сестра могла попросить денег у маминого мужчины, уже почти мужа, но отрезвел прежде, чем спросить про него — они не в очень хороших отношениях. Значит, его бы точно не попросила. Тогда, может, много работала? Вопрос, не очень корректный, повис тенью на лице Ильи, вынуждая девушку объясниться: — Если ты про деньги, то не переживай, ничего криминального и развратного. — После этих слов девушка на секунду замерла. Но… Разве?.. Муромова с каким-то страдальческим вздохом откинула голову на спинку стула, слегка покачиваясь на нём. Стало ясно, что тема денег вызывала ядрëную головную боль и желание ударить кого-то конкретного. Наверняка специально закрыла глаза, чтобы не выдать истину брату. Нахмуренность и моральная тяжесть, промелькнувшие на лице Евы, показались Илье не простой усталостью от перелëта, а тем, что когда-то ощущал он сам. — Парень оплатил большую часть. — У тебя есть молодой человек? — Илья встрепенулся. Ева никогда не упоминала, что у неё есть парень. А тот, кто говорит о своей второй половинке с такой неохотой и скептизмом, вызывает некую встревоженность не только в самочувствии его самого, но и в адекватности партнёра. — И почему ты не рассказывала? Ну-ка, ну-ка, дай его номерок. Поболтаю с ним как-нибудь. Аккуратненько. — Был парень… Был, — уточнила с особой неприязнью. Голос сестры потускнел и охладел, стоило речи зайти о её бывшем молодом человеке, словно она не хотела и думать о нём. — Расстались недавно. Ногтями Ева пробежалась по столу, негромко царапая тот, схватила из корзиночки свежее яблоко и покатала по прозрачной поверхности, наклоняя голову в сторону, куда кренило фрукт. Отвлекала своим отчуждённым поведением, как могла, не только себя, но и Илью. Ещё не законченное прошлое предстало картинкой сложенного из букв знакомого имени, ароматом его духов, которых в помине не было в квартире, и парными браслетами, подаренными на годовщину отношений. Любое напоминание — начало нового цикла одновременно и ненависти, и боязни его. Сбежать из чужой страны оказалось куда проще, чем от таких же чужих глаз, рук и слов. Ева попыталась сделать вид, что её не цепляло, не ломало, не хотелось быстрее закрыть эту дверь как можно плотнее. Изображала из себя цéлую, вовсе не покоцанную, будто давным-давно отпустила и пошла дальше. На деле даже в присутствии самого родного человека верх брало чувство уязвимости. В кухне воцарилась тишина, раздражающая будто и саму комнату. Муромова вытеснила из себя состояние самоистязания, поняв, что затянула с трагичностью, и надвинула улыбку, кривоватую, перенаигранную, ей не свойственную. Губы врут, а глаза нет: им больно. А ещё страшно. — И, Илья, он немец, поболтать с ним явно бы не получилось. — Она нервно, словно параноик на последней стадии, хихикнула. Муромов понимал, к чему всё это притворство. Не для того, чтобы не нагружать его проблемами, как бы отмахнулась Ева, задай ей брат прямой вопрос. Всё потому, что сама девушка не хотела вспоминать и ковыряться в собственном грязном белье, которое она тщательно пыталась отмыть, но на нём оставались намертво въевшиеся разводы. — А твоих изощрённых угроз не поймёт даже переводчик. Отмахнулась. Перевела тему. Увела свой взгляд в сторону окна, скрестив руки на груди, и нервно задёргала ногой под столом. Ева прекрасно осознавала, что прятать свои скелеты от Ильи — скверная затея, но она поклялась, что любой ценой оставит прошедшие два года в прошлом. Если они не решат вернуться за ней… Сам Муромов молчал, даже не пытался вывести сестру на серьёзный разговор или мнимо поддержать лёгким касанием за плечо. В голове он прокручивал волнуещее его поведение сестры, и тут даже непсихолог мог спокойно подвести итог: абьюзивные отношения (так ведь?). Но смысла поднимать эту тему не было, потому что Ева больше не являлась заложницей собственных чувств к какому-нибудь тирану. Хотя бы на время. Муромов подыграл, сделал вид, что его не держали за дурака, так же натянуто улыбнулся. Терапия, исцеление, за которым следует полное отсутствие ощущения, что грязный след всё же остался, — это не должно было обсуждаться в данный момент, когда они только встретили друг друга. Ева тоже это понимала. Поэтому резво подскочила со стула, сбрасывая с себя противную дымку воспоминаний и пугающего чувства, что он рядом. Сегодня, вообще-то, праздник! Она схватила брата за локоть, вынуждая встать с удобного места. Прежняя радость от встречи куда-то оттеснилась— вперёд вырвались недосказанность и фальшь, кто кого переиграет в «натяни улыбочку пошире». Выигрывали оба. Проигрывали тоже. Илья знал, что разговор непременно состоится, как бы Ева его ни сторонилась. Просто не сейчас. — Пойдём, приоденем тебя и будем отмечать. — Ева вприпрыжку двинулась на выход из кухни, радуясь, что Илья шёл сзади и не видел её лица. Тщательно выстроенная стена, крепко-накрепко державшая эмоции в узде, дала трещину. А Илья по своей же глупости так и не задался вопросом, почему Ева прилетела сейчас, закончив учебный год в Германии досрочно. И что всё куда запутанней, чем он мог бы предположить. *** Спор возник на пустом месте. Илья хотел облачиться в привычный чëрный костюм-тройку, а Ева настаивала на чём-то менее формальном. Парень пожал плечами, пропуская сестру к своему шкафу. Муромова ужаснулась, стоило ей его открыть. С разинутым ртом Ева подошла поближе и с остервенением начала перебирать костюмы, висящие на вешалках, которые сменяли всё те же костюмы, выглаженные рубашки и галстуки. — Одинаковые, — прошептала Ева, никогда не видя такого «разнообразия» в гардеробе. Перебрала ещё пару вешалок в попытках развидеть этот перфоманс, а может, найти среди данной чопорности и серьёзности кусочек прежней яркости и неординарности брата. Было непривычно видеть, что Илья не ходит в своих вязаных свитерах, широких джинсах и банальных конверсах. И это не было чем-то запрещённым или неправильным, просто непривычным. — Совсем не одинаковые. — Илья схватился за рукав первого попавшегося костюма. — Вот это — чистый шёлк, а это — хлопок. Муромова совсем непонимающе взглянула на брата, словно он объяснял ей что-то безумное, отчасти невозможное. От такого взгляда Илья сдержанно посмеялся, приобнимая сестру за плечи, чтобы вместе с ней ещё раз взглянуть на бесчисленное множество ткани «одинакового» цвета, фасона и пошива, хотя вовсе это было и не так. — Другая одежда на полках лежит, не на вешалках. — Муромов притянул к себе сестру, зажав её шею в сгибе своего локтя, принялся по-детски издеваться над причёской Евы, рукой взъерошивая их у той на макушке. Негодованию Евы уже не была предела. — Не бойся, я пока не стал занудой, как папа. С годами произносить это слово давалось куда проще, чем в первый год его отсутствия в этом мире. Язык больше не немел, глаза не сохли от постоянных слëз, а воспоминания не были наполнены одними лишь горем и забвением. Смерть Михаила дала Илье принять себя и больше не пыталась забрать с собой каждый его вдох, всхлип и сон. Успокоилась. И успокоила Муромова, винивишего и себя, и мать, и всех, кто хоть мельком был причастен к этой трагедии и даже не был. Горечь утраты застилала правду на то, что случившаяся авария — несчастный случай. Да и кого можно было винить? Метель в ту ночь? Или слишком скользкий лëд? Ведь полоса, по которой он ехал, пустовала. Ни одной машины. Ничьей вины. Только судьба. Спустя время Илья наконец принял очевидное, за что благодарил сам себя — жизнь будто дала ему второй шанс. — Да, помню, каждый день он надевал только свои изящные костюмчики, — хихикнула Ева, погружаясь в те самые тëплые моменты детства, которым некоторые дети с менее дружной семьёй тихо, а порой и злобно завидовали. — Приговаривая: «Каждый уважающий себя мужчина должен иметь как минимум один хороший костюм». — А у него их было сколько? Штук под сто? — И Илья не сдерживал улыбки, как только дело касалось их с сестрой молодости. Мысли материализовались в яркие, ещё не забытые картинки перед глазами. — Яна! — часто звучало из-за приоткрытой двери в ванную, где Михаил тщательно выбривал свою щетину, потому что для него она являлась чем-то мерзопакостным. — Дети собрались там? Бедная Яна ежедневно возилась с Евой, что буквально убегала из-под расчёски, которая вот-вот должна была причесать непослушные волосы девочки. Дурацкие косички раздражали Еву до такой степени, что она носилась от матери по всему дому, голыми ногами оставляя на светлом полу отметины от пальцев. Слава богу, она ещё не знала матерных слов, чтобы обругать ими мать, на чëм свет стоит. Хотя женщина уже бы ни чуть не удивилась. Илья во все тогдашние утрá огрызался на всех, кто преграждал ему путь и задавал наиглупейшие вопросы, и расхаживал по квартире с видом мрачного морщинистого старика, потому что хмурил лоб и щурил глаза от слишком яркого света. А стоило Еве в попытке побега от мамы попасться в лапы только что проснувшегося старшего брата, раздражëнного и гаденького, то она сама знала, что он сдаст её с потрохами. Потом Ева ему, конечно, за это делала что-то не менее противное. Яна после возни с дочерью устало плелась на кухню сделать себе и любимому мужу кофе, а детям какой-нибудь быстрый завтрак. Вот только готовка была пристрастием вовсе не Яны, а Михаила, и ничем больше, чем чай с бутербродами или, того хуже, йогуртов, дети не удостаивались. Михаил на это всегда злорадно посмеивался, попивая кофе, которое тогда ещё Еве казалось отвратительней поцелуя с лягушкой. Завтрак всегда сопровождался наставлениями матери, чтобы никто не прогуливал, слушал учителей и не проказничал. В последнем женщина чëтко намекала на Еву. Но Ева строила ей смешные рожицы, и Яна прекращала вести себя как строгая мама, тепло улыбалась, несильно тыча девочке в лоб. Ева, как настоящая актриса, дула губы и озадаченно смотрела на папу. Тот пожимал плечами и продолжал бороться с Ильёй на руках, хотя сколько раз Яна просила не делать этого за столом. — Всю скатерть мне помнёте! — возмущалась женщина, и мужчинам приходилось оставлять поистине «мужское» занятие до следующего завтрака. Илья всегда с гордо поднятой головой оглашал ему, что они ещё ничего не решили и в следующий раз он точно победит. И когда все были умыты, одеты и накормлены, оставалось последнее, без чего никто никогда не покидал квартиры, — Яна завязывала галстук Михаилу. Он всегда носил только костюмы и ничего более, но, по его же когда-то произнесëнным словам, галстук завязывать он так и не научился. А Яна делала это превосходно. Ева с Ильёй никогда не верили этому, и девочка с хитрой улыбочкой предполагала, что папа так подшучивал над мамой. На самом же деле всё Михаил умел, просто любил разглядывать, как Яна усердно старалась, разглаживала каждую неровность, соблюдала нужные пропорции, высовывая кончик языка наружу. И всё это, чтобы он выглядел на все сто. В конце Яна чувствовала на носу тëплые губы мужа и медленно расплывалась в улыбке. После скорченных гримас детей от увиденного поцелуя Михаил быстро подхватывал дочку, кружил её, а после она забиралась ему на спину. Илья ежедневно получал порцию взъерошенных волос от отца и пощипывания за щëки от матери. От обоих Муромов легко уходил в сторону, но на душе всё равно теплилось и улыбалось удовольствие от этих действий. Вскоре семейство в полном составе покидало квартиру, но Яна уезжала по работе на своей машине, а Михаил на своей вместе с детьми под детское радио до любимой работы ехал в школу, по пути ещё заезжая в какое-нибудь вредное фаст-фуд кафе. Конечно же, Яна никогда об этом не знала. И не должна была… — Илья! — Похоже, Ева уже не одну минуту пыталась достучаться до брата, зависшего в своих думках. Представление бывшей, ничем не обременëнной жизни перетекало в какую-то то необъяснимую дереализацию, но не липкую и страшную, а сладкую, слишком приятную, чтобы хотелось её покинуть. — Прекращай летать где-то. Мне надо что-то уже поделать, ну прям… незабываемо. — Под незабываемым ты подразумеваешь, что мы с тобой наедимся до отвала, кто-то поснимает бредовые видосики и так устанет, что придётся нести его на себе? Пальцем показывать не буду. — Илья закатил глаза, когда Ева на пятках развернулась к нему спиной и, выходя из комнаты, показала средний палец. — Молча одевайся, умник. — Ева покинула обитель брата, забыв из-за своего возмущения добавить, чтобы он ни в коем случае не надевал один из скучных костюмов из своего гардероба. Но это не было сказано вслух, поэтому не было и сделано. Глаз Ильи по-злорадски упал на чёрный классический костюм. И он уже точно знал, что всю дорогу в машине ему придётся выслушивать от Евы много лишнего. *** Илья ошибся в своём прогнозе — Ева начала компосировать мозги уже в лифте. И продолжила это делать, даже сидя в машине Ильи. Но по какой-то везучести самого Муромова позабыла о внешнем виде брата, стоило ей краем глаза увидеть своё отражение в боковом зеркале авто — под собственное бурчание достала из сумочки зеркальце и карандаш для губ, чтобы подправить скатившийся макияж. — Как там Карина? — невзначай спросила Ева, проводя карандашом по контуру верхней губы, закрашивая и небольшую ямочку над ней. — Я думала, она придёт к тебе утром. И надеялась, что вы не окажетесь в одной постели, когда приду я. — Боже, Ева, завались. Муромов под непристойные звуки, издаваемые Евой, как в фильмах для взрослых, коснулся своей ладонью щеки сестры и надавил на неё, вынуждая Еву развернуться в сторону окна, чтобы она перестала открыто измываться над ним. Девушка взбунтовалась из-за того, что Муромов испортил весь её макияж, но Илья на это лишь победно заулыбался, ничуть не раскаиваясь. — Будешь меньше совать свой нос туда, куда не просят. На мгновение показалось, что в воздухе завитал запах её сладких духов, но не сильно приторных — лёгких, щекочущих ноздри игриво, задористо, как сама девушка. Илья удивлëнно оглянулся назад через плечо, уже подумав, что Карина каким-то образом оказалось в его машине. Но нет. На кожаных сиденьях валялись только пустая бутылка воды и скомканные копии документов, о которых Муромов напрочь забыл. В голове чётко вырисовывалась картинка, как недавно вместо Евы на переднем пассажирском сидела Карина. Он забрал её с работы в очень позднее время, потому что сам задержался. В тот день девушка активнее обычного ругалась на попорченный маникюр и прямую обязанность своей деятельности — ношение туфель. «Я администратор, в конце концов, а не модель, которая ходит на показы и день, и ночь». Выражать недовольство гневно тогда у неё не получалось из-за усталости и ноющей боли в обеих лодыжках. На пальцах ног из-за элегантной, но жуть какой неудобной обуви появились набухшие мозоли, и она небрежно скинула ненавистные каблуки куда-то за своё сиденье. Распустила бесивший её зализанный пучок и блаженно выдохнула, стоило длинным белоснежным волосам нежно покрыть плечи, а ей самой расползтись на мягком мехе под лопатками. Всё тело расслабилось, скованность и зажатость от выматывавшего дня растворялись в спокойной музыке из динамиков и тихом голосе Муромова, которым он изредка нарушал её спокойствие расспросами о работе. Вялая улыбка, прикрытые глаза с чуть размазанным карандашом под глазами; при всей её утомлëнности искренний смех на редкие шутки Ильи; запах парфюма, истории с работы, умилительная небрежность, с которой она частенько рассказывала о особенно неприятных ей людях — всё смешивалось в одну сплошную гремучую смесь, сносившую голову Илье быстро и безоговорочно. А её поцелуи на прощание… Илье всегда нравилось, как Карина лениво, точно аристократичная кошка, насмехающаяся над дворовым котом, тянулась на носочках к его губам, будто знала, что Илья бы никуда не сбежал. Спивак цеплялась за его пиджак, стискивая ткань между пальцами, а он сжимал девичью талию, чуть ли не отрывая ноги девушки от твëрдой поверхности. В разгар поцелуя Карина любила играть с ним: внезапно кусала за губы, отстранялась, когда он в жарком порыве тянулся за новым, и снова касалась чужих уст; своими длинными ногтями зарывалась в волосы, выводя из равновесия; а куда более плохо, могла молча, с безумно коварным выражением лица прервать интимные прикосновения, чмокнуть его в щëку и быстро упорхнуть в подъезд. Но Муромов всегда позволял ей забавляться. В самом начале Илье думалось, что Карина — какая-то азартная сука, но оказалось, что она просто любила хитрить. — Потом напредставляешь свою Карину, Ушастик. — Ева уже давно пристегнулась, ожидая брата за разглядыванием себя в своём складном зеркальце. Нахмурилась и полезла в сумку, решив подправить губы ещё немного. Раздумывая, как бы преподать неугомонной сестре урок за все её сегодняшние невыносимые выкидончики, Муромов вставил ключ в зажигание, отпустил педаль тормоза, снял автомобиль с ручника и резко, как-то неосознанно надавил на газ, от чего Евина рука соскочила, оставляя на щеке длинный след от помады. Урок сам нашёл Муромову. — Теперь ты похожа на Джокера. — Илья, как бы ни старался, не смог сдержать смеха, но тут же поплатился, потому что на его нос приземлилась тëплая субстанция, напоминающяя густой крем. Ева поводила помадой ещё несколько раз, снисходительно улыбнулась и убрала её в сумку. — А ты теперь на клоуна. — Ева ткнула Илью в бок, получив взамен то же самое. — Тебе повезло, что я за рулём, так бы ты сильно поплатилась. — Муромов не мог ничем подкрепить свою угрозу, даже обычным устрашающим «братским» взглядом в сторону сестры, потому что на дороге не позволял себе подобного: отвлекаться на разговоры по телефону, мотать головой в стороны или брать какие-то вещи с заднего сидения. Как минимум, когда на его плечи, как на водителя, ложилась ответственность не только за свою жизнь, но и за жизнь другого человека. Было решено оставить все самые жестокие пытки над Евой, когда они покинули бы машину. — Ну-ну, поверю. — Ева демонстративно зевнула, делая вид, что такими «запугиваниями» её не возьмёшь. — Пока. *** И, конечно же, как мог подумать любой, день проходил так, словно воссоединëнное семейство Муромовых каталось на американских горках: от щекочущего живот смеха до едких пререканий. Всё началось с пролитого на рубашку Ильи кофе, которое Ева случайно задела локтем, снося его с подстаканника. На это она с нервным смешком бросила: «Посуда бьётся на счастье, а рубашки пачкаются на ещё большее». Постаралась загладить вину, вытерев огромное пятно влажными салфетками, но только размазала его. Илья вспылил, а Ева начала негодовать, почему нужно раздувать из мухи слона. Побурчали друг на друга, покидались безобидными оскорблениями, потом помирились и решили поехать сменить Илье имидж — не ходить же ему испачканным весь день. Муромов хотел заскочить домой, но Ева запротестовала, объясняя это тем, что ехать обратно долго и она не хотела тратить на это время. — Ты, получается, специально кофе пролила, — разорвал молчание Муромов, пока они медленно «ползли» вверх на эскалаторе. — Чтобы меня переодеть. — Да-да. — Ева утвердительно закивала, подстраиваясь под такой настрой брата. — В этом и заключался весь мой план: стянуть с тебя этот ублюдский костюм. — Всё ещё не могу привыкнуть, что ты материшься. — Илья привычно сложил руки на груди, облокачиваясь на поручень позади себя, устало зевнул и прикрыл глаза, потому что совсем не намеревался ввязываться в смертельную игру под громким названием «шоппинг». И если бы он был один, то ничего страшного, но с ним теперь, как надоедливая сошка, любимая, но всё же сошка, тëрлась Ева, которая не дала бы и вдоху сделать, пока они не обойдут весь торговый центр. — Ты ж ещё малявка такая. — А я не могу привыкнуть, что ты остался тем же придурком, каким был, — фыркнула Ева, как не слишком довольная лошадь, у носа которой поводили сахарком и спрятали за спиной. — Но пытаюсь этого не афишировать. Всё равно улыбнулась. Отвела взгляд в сторону, с интересом рассматривая каждую вывеску, магазин, самую крохотную деталь, пытаясь найти, изменилось ли что-то за время её отсутствия. И на душе оставалось спокойно, потому что в родном городе, её доме, вещи оставались теми же. Всё те же люди на тех же местах, те же звуки из тех же радио, клювов и ртов; всё ещё тот же запах, те же дороги, запятнанные грязью и разводами от бензина; тот же столб во дворе с каракулями ребят и та же любимая навеки скамейка. Ничего не сбежало, как она сама. И за два года, наверное, мало что могло поменяться кардинально, но даже любую мелочь, несостыковку Муромова бы приняла с болью в сердце. Не потому, что именно это доставило бы горечь, а потому, что её родной край — хоть родилась она и не здесь вовсе — минимум на одно составляющее изменился, как она сама. Это было куда болезненней. Терять частичку себя не только за границей, но и у себя на родине, где вроде всё должно происходить наоборот и вставать на свои места. — Ладно-ладно, ты взрослая и осознанная личность. — Илья усмехнулся, умиляясь тому, как сестра смешно реагировала на подколы. Даже зная, что всё это шутка, велась, как овечка на пастушьи приказы. — В праве делать всё, что хочешь. В рамках закона, конечно. — То-то, выкуси, сопляк. — Последнее слово всегда должно было оставаться за Евой. И, наверное, именно за эти слова Ева пожалела брата, поэтому не стала мучить его многочасовым походом за покупками. Илья зашёл в первый попавшийся магазин и купил самую обычную белую футболку — выбирала Ева. Следом команда «Старичьë и его облезлый пëс-повадырь» — название было придумано из взаимных оскорблений в последствии очередной перепалки, где первый Илья, а вторая Ева — поехала чем-то подкрепляться под музыку Евы, которая, на удивление Ильи, оказалась очень даже неплохой. Хотя бы в этом вопросе они не поцапались, как кот и рой ос. Захотели в кафе с животными, но оно было закрыто на ремонт. Ева без зазрения совести предложила сходить отведать вкусного разливного пива, ещё и за счёт брата, на что Муромов ответил приподнятой бровью и презрительным качанием головы. Никакой фастфуд не привлекал, а спустя время и уже вскипевшего мозга оказалось, что есть-то особо никто из них двоих и не хотел. Но куда-то надо было идти. Хотя это уже по утверждению Евы. Спустя несколько минут затяжной паузы с горем пополам сошлись на кафе с мороженым, где можно сделать его самому. — Илья, давай я сделаю мороженое тебе, а ты мне? — Глаза её загорелись, а рука впилась в локоть брата. Энергии в тот день в Еве было предостаточно и даже больше. — Прикольно же получится! — Ну тут как посудить. — За этим последовал слабый удар в плечо, чтобы припугнуть и выказать недовольство. — Вот драться перестанешь, и я подумаю. — Илья, — уже заговорила грозно и тягуче. — По-моему, ты уже давно понял: всегда нужно делать, что и как я хочу. И Муромов тут же вспомнил, как бабушка любила испытывать его терпение пыткой под кодовым названием «Ева». Тогда было страшно. Да и сейчас звучало очень печально. Поэтому выбора не было даже косвенного. — А ты вот, Ева, по-моему, ещё не поняла, что губу свою раскатала ого-го как. — Но в противовес своим словам Илья всё же двинулся вместе с сестрой к витрине с мороженым, снова нехотя позволяя Еве командовать им. И не дай бог кто-то узнал бы об этом. Тут уж не выкрутиться. — Ну давай, дерзай, малявка. — Вот и всё, ты лишился орешков. — Ева демонстративно высыпала из маленького железного совочка горстку орехов, которые хотела добавить в пломбир. — Я их всё равно не люблю. — Зато я знаю, что ты любишь мармеладные мишки с начинкой. — Ева коварно улыбнулась, совсем не жалея брата. — Так что ещё одно «малявка», и останешься без них. —М-да уж, и за что мне такая радость перепала. — К сожалению, Ева не поняла, сказал это Илья с сарказмом или нет, но хотя бы покорно смолк и начал кропотливо возиться с мороженым сестры. И наконец усевшись за стол у окна, Ева с причмокиванием поедала свою холодную сласть, пока Илья с улыбкой наблюдал за ней и тем, как шоколад покрывал все её губы, подбородок и нос, изредка вкидывая, какой же она всё-таки поросëнок. Но Ева немного сдулась, поэтому позволяла Илье поддразнивать её и даже не язвила в ответ. На неё в моменте нахлынула усмиряющая страстный пыл меланхолия, и Еве хотелось всего лишь посидеть да помолчать. Вот это уже, скорее всего, прослеживались побочки перелёта. Или её постоянных размышлений. Пару минут, погружённые в звуки однотонного гула за окном и ремиксов «Европы Плюс» из колонок кафе, Муромовы думали каждый о своём молча, непринуждëнно, не видя в этом молчании напряжения или неловкости. И в этой тишине Ева всё же сомневалась, словно всё, что они сегодня делали, недостаточно, занудно. И не только ей. Еве стало не по себе: может, Илья и не хотел проводить этот день с ней, с младшей сестрой, когда он уже давным-давно обзавёлся своей личной жизнью с друзьями и любящей девушкой. И будто всё происходящее было не праздником, а утешением для самой Евы и того, что ей нужно было это. Оказаться в компании человека, чьë присутствие помогло бы избавиться от проблем на время. И даже если это было так, то Илья, как не только хороший брат, но и хороший человек, конечно же, ответил бы, что всё это не правда, а обычные загоны Евы, подростковый максимализм и гормоны. — Илья, — негромко позвала Ева, ковыряясь ложкой в уже растаявшем мороженом с лицом не менее подтаявшим. Подтëки от шоколада на креманке, смазанные и обрывистые, походили на то, что происходило внутри Евы на протяжении всего дня. — Я, наверное, испортила все твои планы на сегодня. — Чего? — Илья никогда так резко не выходил из своих мыслей, как сейчас. Видя расстроенный вид сестры и слыша её тихий голос, Муромов на секунду опешил. — Ты, надеюсь, шутишь? — Ну всё, как ты и говорил: мы поели, подурачились, а потом просто поедем домой и весь твой праздник, который мог бы пройти гораздо круче, теперь испорчен из-за меня. — Муромова со злостью и разочарованием к самой же себе ткнула пластиковой ложкой в белую горку, усыпанную разноцветными звëздочками, да так, что в руке у неё осталась только её половинка. Ещё больше горечи добавилось к уже присутствующей в ней. — А ведь двадцать пять бывает лишь раз… Ева не заметила, как процитировала строчку из песни и сама же этому улыбнулась, закрывая лицо руками то ли желая заплакать, то ли пытаясь не засмеяться. А Илья в который раз убедился, что его сестра — конкретная идиотка, о чем прямо ей и сказал. — Винни, ну ты конкретная идиотка. — Муромов аккуратно забрал из рук девушки поломанную ложку и вручил свою, в этом жесте заключая больше своей братской любви, чем в словах. Но и их тоже нужно было произнести. — Ты думаешь, я хотел бы нажраться с парнями у меня дома? Или оторваться так, чтобы всю жизнь стыдно было? Ты понимаешь, что всё это я могу сделать в любой другой день. Но я даже не надеялся, что ты приедешь ко мне в мой день рождения и проведёшь его вместе со мной. Неважно, лежим мы на диване или что-то вытворяем, огрызаемся или сплетничаем, как лучшие подружки. Ты рядом, а это значит, что я затыкаюсь и молча радуюсь этому. — Молча, чтобы я не зазналась? — От таких слов улыбка Евы стала ярче, а депрессивные мысли утихли. — Не такая уж ты и глупая. — Муромов в этот момент увернулся от сестры, которая опять хотела запачкать его, но уже мороженым. — Можешь ведь, когда хочешь. Или у тебя просто лимит? — Сейчас кое у кого лимит будет на шуточки. — Это как это? — поинтересовался Илья, хитро щурясь. — Без зубов вряд ли получится. Вот только в конечном итоге, к превеликому несчастью Муромовой, Илья остался при своих белоснежных зубах, а вот ей пришлось несладко, когда в туалете того же заведения она тщательно вымывала из своих волос пломбир со звëздочками и шоколадными шариками. *** Потихоньку-помаленьку день подходил к концу, а идеи Евы, куда можно было бы сходить, абсолютно не уменьшались. Илье казалось, что они, наоборот, только прибавлялись в росте и внушительных суммах. И Муромов бы хотел провести с сестрой ещё время, но на вечер у него были иные, не менее трепещущие сердце планы. Свидание с Кариной. Вроде вместе уже третий год, а всё внутри, стоило ему увидеть Карину, пищало, как Ева, увидевшая маленького котëнка. Узнав, что у брата намечено такое мероприятие, Ева вынесла мозг быстрым таратором, среди которого Илья услышал только некоторые слова: «цветы», «подарок» и «джентельменские манеры» — Ева, ты думаешь, я Карину никогда на свидания не водил? — Муромов удивился, кидая быстрый взгляд на соседнее сидение. Девушка ела черничный пончик, энергично жестикулируя и брызжа джемом от булочки во все стороны. — Я же не быдло какое-то. — Ну по тебе не скажешь. — Ева агрессивно заработала челюстями, пытаясь этим быстрее избавиться от еды во рту, чтобы спокойно говорить. Выглядело, как это присуще Еве, глуповато и смешно. — Как такая, как Карина, выбрала тебя? — А кто ей, по-твоему, годится в пары? — Ну я, например. — Муромова прикрыла глаза, довольствуясь тем, что она так хороша. — Лесбиянство запрещено законом. — Илья прищурился, естественно, понимая, что всё это шутки, но в отместку Еве резко вошёл в поток машин на кольце. — Так что Карину не получишь, даже не мечтай. — Я ещё поборюсь за неё. Последующие подобные перепалки сменялись разговорами обо всём, что в моменте эти двое могли вспомнить или придумать, на фоне чего возникали новые споры. Менялась и музыка. Попса всегда соперничала с джазом, метал не приживался, а на репе старой школы Илья и Ева вместе зачитывали партии за разных артистов. Муромова очень радовалась, что Илья имел не только права, но и машину, потому что она могла делать в ней всё, что хотела. Особенно давать волю своему красивому голосу. — Ты подарок-то хоть купил? — Неожиданно Ева вновь вернулась к обсуждению девушки Ильи. — Карине, имею в виду —Да ё-маё, да, Ева, ей от меня подарок утром доставили уже. — Больше парень ничего не сказал, двигаясь по дорогам Питера уверенно и строго по правилам. — А что там? Наверное, что-то большое или грандиозное, ну прямо в стиле Карины! Да, ну да? Я угадала? Ева мило улыбнулась, сложила руки на подлокотнике и уставилась на Илью, видимо, ожидая какого-то душераздирающего рассказа о том, сколько Муромов отправил своей девушке роз, красных или французских. А букетом или в корзиночке? Может, кружевное бельё или, о боже, полёт на вертолёте с видом на бескрайние поля! Мечтательница, да и только. В этот момент она точно была той назойливой и взбалмошной Евой, которой она была в свои десять. Правда, ей не хватало леденца на палочке во рту и слишком уж писклявого голоса, чтобы стать точной копией себя в прошлом. — Ну Илья-я-я, ты чего молчишь? Счастье любит тишину, да? Муромова, поверженная молчанием брата, надулась и сползла по креслу, специально громко охая и вздыхая, чтобы кое-кто почувствовал свою вину и пожалел бедненькую Еву. Вот только Илье уже не двенадцать и на мнимые манипуляции он давно не вëлся. Тем более когда парень знал о психологии человека практически всё. Так что Муромов ожидаемо держал в себе любые слова, которые Ева бы слушала с особым упованием. Перебьëтся. *** Илье пришлось зажать уши от женских криков радости, когда две значимые в его жизни девушки увидели друг друга даже с приличного расстояния: Карина, на ходу взбивая свои закрученные локоны пальцами, начала бегло оглядывать машины и искать знакомые номера, а увидела совсем то, о чём никогда бы не подумала. Спивак кинулась в объятия не сестры парня, а своей любимой подружки, которую она не видела вот уже два года. И даже туфли на высоком каблуке не стали преградой, чтобы подбежать к родному человечку, схватить за лицо, сжать щёки и расцеловать до боли. Ева играючи уворачивалась от поцелуев в лоб, нос и скулы, но дискомфорта это совершенно не приносило. Наоборот, Муромова отчаянно нуждалась в этой нежности и долгожданности. — Бусинка, это правда ты! — Ева не поняла, был ли это вопрос или утверждение, но всё равно растянула губы в блаженной улыбке и энергично закивала. Муромова не ожидала, что внутри от встречи будет так печь, а все органы нальются бесспорным счастьем. — Ну как похорошела, как выросла! Я бы с тобой сейчас всю ночь проболтала, столько всего надо обсудить! —Кариша-а-а, я бы тоже! Девушки то крепко обнимались, то отстранялись, чтобы с восторгом пролепетать какой-то комплимент в адрес друг друга. И всё по кругу. Они бы правда стояли так до самого утра, если бы Илья не кашлянул, привлекая их внимание. Головы одновременно повернулись, девушки заметили лёгкое недовольство на лице Ильи и отступили на шаг назад. Муромову было только в радость наблюдать за воссоединением подруг, но оставаться невидимкой он тоже не желал. — Ой, Илюша, прости. — Карина процокала к парню и размашисто чмокнула его куда-то в щёку, почти в уголок губ, обняла за талию и жалостливо посмотрела в глаза, прося прощения за то, что, скорее всего, этот вечер она проведёт либо с его сестрой, либо с ним, но за обсуждением её и только её. — Я просто абсолютно не ожидала… Это такой же шикарный сюрприз, который ты мне прислал. Люблю. Спивак многозначительно подмигнула ему, и в этот раз еë поцелуй приземлился точно на губы Ильи. — И я тебя. — Ага, так и знала, что там что-то стоящее! — Муромова хлопнула в ладоши и слегка подпрыгнула. Тут же прижалась к боку Карины и, схватив её под локоть, повела в сторону припаркованного авто. — Вот Кариша мне сама и расскажет, что там было. А то кое-кто вечно умалчивает. С этими словами Ева показала брату язык через плечо и вернулась в оживлённый диалог со Спивак. Девушки подошли к машине, и Муромова дëрнула ручку двери на себя, но она насмехательски не поддалась, поэтому Ева нацелила свой до смешного грозный взгляд в сторону брата, и ему пришлось открыть машину. Илья прекрасно понимал их чувства, сам утром ощутил это, поэтому отнёсся с пониманием. — Здорово, может, вместо меня на свидание тогда и Ева пойдёт? — Муромов не решился озвучить вопрос перед девушками, потому что уже не был уверен, что они бы не согласились… *** Свидание прошло, как и все предыдущие, превосходно, наверное, потому, что их всегда организовывал Муромов. Много поцелуев, слов и провокаций, исходящих от обеих сторон, хотя с Карининой, по обыкновению, больше. Особенно Илье запомнилось отсутствие сестры, которая, конечно, не была такой глупой, чтобы предлагать свою кандидатуру на роль их компаньона. И всё то же прощание со Спивак, её порой издевательские игры с Муромовым — в этот раз ни одного поцелуя напоследок в губы. Карина любила так делать. А Илья давно привык к этому. Как кот и мышь, но парень совершенно не понимал, кто из этих двоих он, потому что не видел себя ни в одном. Больше уже склонялся к какой-нибудь мухе. Муромов прошёл в квартиру довольный, с ещё тëплой от женских губ помадой на щеке, разулся и сразу же направился на кухню, думая, что сестра давным-давно нежилась в его кровати, нагло, как в своей, и ещё, наверное, не спала, а хрумкала чипсами и смотрела какой-нибудь дешëвый ужастик. Но там его ждал небольшой сюрприз. — Ну и ну. — Илья мягко улыбнулся, снимая пиджак и вешая его на дверь. — Всё-таки дождалась. Ева тихо посапывала на кухонном столе, уложив голову на свои согнутые в локтях руки. Рядом с её растрёпанными по всей поверхности волосами стояли две чашки уже остывшего чая и столько же блюдец с кусочками ягодного торта. Во сне Ева смешно дулась и хмурила брови. Илья наблюдал за этим, облокотившись на дверной косяк, с ощущением, что перед ним была всё ещё его десятилетняя несмышлёная сестрëнка, которая, сколько бы она ни росла и ни взрослела, навсегда останется ребёнком — наверное, лучшее, что существовало в его жизни. Чтобы такой кадр не пропал зря, Муромов быстренько сбегал в свою комнату за своим подарком. Он настроил фотоаппарат, вернулся на кухню и с наслаждением щëлкнул сначала одну Еву, а потом и себя вместе с ней. Конечно же, не обошлось без маленькой шалости: Илья обмазал её лицо тортом и в последствии снимок получился на славу вкусным. Во всех смыслах. — Какая же ты хорошенькая, когда не открываешь свой рот. — Муромов представил, как было бы хорошо, если бы всю жизнь Ева молчала, но вернулся с небес на землю, когда Муромова мотнула головой и что-то пробормотала сквозь бредни сна. — Так уж и быть, пойдём спать. Илья хотел бы, конечно, бросить Еву здесь, но братский долг не позволил. Парень аккуратно поднял Муромову на руки и отнёс в свою комнату, так же бережно укладывая её на кровать и накрывая сверху пледом. Своё художество на лице сестры Илья без сомнений решил оставить. После он тихонько вышел из своей комнаты и только тогда позволил себе выдохнуть от лëгкой усталости. День прошёл в разы прекрасней, чем он мог бы предположить. — Так, работа-работа. — Муромов поднёс к лицу запястье с часами и деловито покивал. — Мгм, дочитаю и спать. Гостиная встретила темнотой, шумом из приоткрытого окна и растекающимся спокойствием. Муромов решил ничего не исправлять, поэтому подхватил свой ноутбук со столика и устроился на диване среди мягких подушек. Чтение очередной новой научной статьи по психологии умиротворяло, помогало расслабиться. Муромов делал пометки, соглашался с теориями, где-то сомневался, вслух выдвигал свои методы, которые считал более эффективными. Всё это нужно было для написания собственной книги. И спустя час непринуждённого анализа текста Илья решил проверить рабочую почту, на которую несколько часов назад пришло сообщение: «Здравствуйте, я хотел бы записаться к вам на приём. Моя проблема заключается в том, что я не умею контролировать свою агрессию. А ещё злюсь на отца. Отчаянно, но… вы мне поможете? Иначе уже, наверное, никто и не сможет». Илья прочитал письмо внимательно. Особенно всмотрелся в отправителя. 4KPhil@gmail.com. «Подросток, что ли? — Илья прочитал ещё раз. — Или игроман». Уже в самом начале Муромов выдвинул две догадки: либо человек никогда не записывался к психологу и не знал, как делать это корректно, либо же он очень замкнутая личность, скрывающая большую часть информации о себе, потому что в этой просьбе явно раскрывались не все его проблемы. Муромов перечитал коротенькое сообщение ещё и ещё. Ответ из-за этого последовал только спустя пару минут: «Здравствуйте. Завтра я свяжусь с вами и мы согласуем день встречи. Первая консультация пробная, поэтому она будет бесплатной. И да. Я помогу». Илья хотел добавить ещё много чего, но почему-то передумал, зажался в собственных мыслях, так и застыв пальцами на клавиатуре. Шестое чувство подсказывало, что это не просто клиент. Не просто человек, которому он будет изо всех сил пытаться помочь. Но почему? Палец нашёл кнопку отправления, и сообщение было доставлено, а ноутбук молча был убран в сторонку, на одну из бархатных подушек. Илья нахмурился, не в силах выбросить из себя сомнения на пустом месте. Лучшим решением стало лечь спать, что он и сделал. Всё это действовала на него усталость. Да, определëнно. Иначе как можно было объяснить данное состояние, вызванное абсолютным незнакомцем? *** Сначала сон был чист и безлик. Как будто Ева сидела перед экраном сломанного телевизора и смотрела на бегающие по нему крапинки, считая каждую, сбиваясь со счёта и начиная всё заново. Никакого спокойствия. В голове что-то обречëнно зудело, не давая возможности расслабиться. И организм уже не на шутку начинал нервничать — тело Муромовой потело, крутилось в стороны, дëргалось от каких-то смутных голосов в голове. А потом картинка начала проясняться… И перед глазами возник кошмар. Всей её жизни. Девушка раскачивалась на больших качелях, что висели над тëмной пропастью. Создавалось впечатление, что этой бездонной ямой на самом деле являлись сотни, тысячи, а то и миллионы открытых ртов с острыми зубами. Повсюду опасная слепота. И лишь тень девушки от яркого света прожектора размазывалась позади. Вверх тянулся бескрайний купол клетки, с нажимом сдавливая Еву до тихого, почти безжизненного вздоха. Они смеялись-смеялись-смеялись. И смех их шёл не от радости, веселья или хотя бы сарказма. Люди гоготали от знания, что Ева не имела над ними ни малейшей власти, когда она сама так горячо в это верила. Имели они над ней. Деньги, что они кидали в девушку, — яд; улыбки, скорее ухмылки, брошенные вскользь, — пошлость; а все слова восхищения, прилипающие к телу Евы, как пятна несмываемой грязи, — блядское лицемерие. Всё это накладывалось друг на друга и смешивалось в одно правдивое определение — боль. Конечно, Муромовой. Но где? Где они все? Ева не видела бессовестных лиц, только чувствовала на себе их взгляды. Вязкие, как её же кровь, сальные и мутные от собственного удовольствия. Им было так её мало. Так по-животному не хватало её голоса, тела, ощущения, что она рядом, на расстоянии вытянутой руки. Ева пела-пела-пела. Она натëрла до красноты ладонь, которой сжимала мокрый от пота микрофон. Муромова хотела зарыдать, но не выходило, словно кто-то держал её глаза открытыми. Хотела замолчать, но не смогла закрыть рта, видно, кто-то владел всей её волей. Возможно, она сама? Силы уже были на исходе, сознание предательски уплывало, качель всё качалась и качалась, доводя до тошноты. Но закончить означало умереть. Они кричали-стонали-подпевали-свистели. Люди требовали продолжения, наслаждались муками Евы и, что самое страшное, молились, чтобы певичка соскользнула, упав прямиком в их коварные лапы. Чтобы потрогать руками нежную кожу, ощутить мощь её голоса не только в пении, поглазеть и запомнить каждую её неидеальность. А потом, с неземным наслаждением… Разорвать в клочья! Громкий крик бесчисленного количества голосов заставил Еву вскочить в кровати с немым ужасом в глазах и тишиной на губах. Сновидение покинуло сознание, но словно не комнату. Оставило от себя липкий след на стенах, окнах и даже ладонях девушки. «Всего лишь кошмар… Просто кошмар, слышишь?» — утешала себя Муромова, обхватив свои колени руками и тихо шепча что-то успокаивающее. В её пустой голове сейчас всплывал только один вопрос: как скоро этот «просто кошмар» станет её обыденной реальностью?