Вечность и полторы секунды

— Я люблю тебя. Кацуки медленно моргнул, словно давал Шото возможность отступиться от этих чересчур громких слов, но тот упорно смотрел прямо на него, игнорируя силу, с которой сердце билось о ребра. — Ответь что-нибудь. — Шото судорожно сжал чужие холодные пальцы — они часто становились ледяными после потери причуды, а Кацуки стал ненавидеть холод еще больше. Он молчал. А потом его руки оказались бесконечно далеко. Шото почувствовал себя чертовски одиноко. Он склонил голову, прячась за челкой. — Вот как. — Тихий голос жалко бился о полуголые стены. Кацуки содрал часть обоев во время одного из самых сильных сломов, потом он попытался исправить ситуацию, но плакаты с пугающе улыбающимся Всемогущим делали только хуже. Они напоминали о жизни. — И ты еще строишь из себя жертву, Двумордый? — Кацуки возмущенно ударил кулаками по своим коленкам. Казалось, снаружи ничего не существовало: не было ни трупов, ни нищеты, ни разбоя, были только они и мерзкая горечь на языке. Шото сглотнул. Он не хотел отпускать Кацуки, оставаться в полном одиночестве, он чертовски боялся когтистых демонов из ночи, раздирающих мозг и грудь. Но если эти стены станут тюрьмой, то вина будет только на Шото. — Я никого из себя не строю, Кацуки. Представь себе, мне тоже бывает больно, у меня тоже умерли родственники, друзья, мой мир перевернулся, и ты — единственное, что осталось от прошлой жизни, — отталкиваешь меня. Я должен ничего не чувствовать? — Он склонил голову вбок. — Делать вид, что все хорошо, потому что тебе так удобнее, да, Кацуки? — Мне не нужны твои подачки, твои чувства, — Кацуки закусил губу. Черт, Шото хотелось его поцеловать, у него рушились остатки рая, а он думал только о корочках и крови на манящих чужих губах. — Но я думал, мы друзья. Шото трясло. Кацуки сказал это с таким отчаянием, что хотелось разбить себе голову кирпичом. — Конечно, мы друзья. Кацуки покачал головой и тихо рассмеялся, сначала запрокидывая лицо, а потом утыкаясь им в потертые колени. — Двумордый, ты же не с дружеской любовью ко мне пришел. Так зачем пиздишь. Шото не понимал Кацуки. Он мог делать вид, что является единственным человеком, который знал, чего тот хотел, но это была лишь иллюзия. Потому что после падения Кацуки стал еще сложнее, непонятнее, еще более непредсказуемым. Он бросался в объятия, избивал до полусмерти, плевал в лицо и стонал на ухо, и все это могло произойти за жалкие десять минут, а еще Кацуки мог отключиться. Перестать существовать на неделю, две, потом очнуться и убить человека или отдать ему последнюю еду. Шото не понимал Кацуки, особенно когда тот был сломлен, но он также знал, что Кацуки не понимал его в ответ, принимая всю заботу и снисхождения как должное. Ведь Шото не был способен пойти против него. — Знаешь, так-то мы давно потеряли эти «дружеские» ограничения. В первый раз, когда ты меня выебал. Разве друзья хотят проводить время друг с другом так? Кацуки ломал пальцы, кусал щеки и всячески пытался не сорваться, он прикрыл глаза и выдохнул. — Тебе повезло, что Мики отдыхает, — сипло произнес он, словно не его стоны наполняли пустой дом, когда Шото насаживал его на свой член, будто не он позволял себе отсосать, а потом сам же с таким же рвением заглатывал чужой член или трахал до дрожи в коленях и потери рассудка. Шото чувствовал себя обманутым. — У тебя есть время уйти и вернуться, когда этого мерзкого чувства не останется. — Кацуки перевел взгляд на дверь. — Тогда я не захочу к тебе прикасаться. — Двумордый, я не хочу сейчас об этом говорить, — устало произнес Кацуки. И Шото его услышал. Он ушел, понимая, что разговор не закончен. Кацуки нужно время, и он спокойно мог им воспользоваться, потому что Шото готов ждать вечность, пока его сердце не взорвется под холодными руками Кацуки.

***

Кацуки молча ударил Шото по спине и толкнул дверь, даже не обернулся, зная, что тот пойдет следом. Шото видел в этом огромный шаг к примирению. Кацуки не было противно его трогать — это осознание грело душу. — Что-то вы сегодня тихие, — хмыкнул Деку, опираясь о стену. Он редко выходил из дома, и его появление на улице никогда не заканчивалось ничем хорошим, только кровавыми реками. — Давно не было такого спокойствия. — Он потянулся. — Иди к черту, Деку, — рявкнул Кацуки, схватил Шото за запястье и пулей вылетел из дома. Это не была вылазка за едой или с целью погеройствовать, навести порядок на улицах; Кацуки просто тащил его сквозь мертвые здания, разрушенные дома и грязь. — Ты решил меня убить? — поинтересовался Шото. Ему не было страшно, потому что чужие пальцы сжимали так сильно, будто Кацуки боялся, что если отпустит, то потеряет Шото. Скорее всего это было правдой, потому что, по сути, у Кацуки больше никого не было. Среди друзей он был в толпе незнакомцев, и это не изменится никогда. — А тебя не смущает, что Мики осталась дома? — Вдруг ты придумал новый изощренный и безумно болезненный способ убийства и решил его протестировать на мне. Кацуки затормозил, развернулся, посмотрел на Шото как на идиота и двинулся дальше. — Ты совсем за психопата меня держишь? Шото хмыкнул. Кацуки явно ни разу не видел записи со своей манерой поведения. Может, даже не осознавал, насколько жестоким и неуравновешенным стал, и из-за этого его хотелось обнять еще сильнее. — Скажи хотя бы, куда мы идем. — Ко мне домой, сейчас отнимем у кого-нибудь велики и ускоримся. Бедолага попался спустя десять минут непрерывного шага. Шото стоял в стороне и наблюдал, как приемы, созданные для защиты людей, используются против них. Это осознание омрачало даже время с Кацуки. — Да ладно, Двумордый, он тоже у кого-то его спиздил. Садись, — Кацуки похлопал по багажнику, Шото аккуратно опустился на него и взялся руками за заднюю часть. — Ты слетишь с него на первой же кочке, зафиксируйся нормально. — И Кацуки переместил ладони Шото к себе на тело, туда, где, по его мнению, они должны были лежать. Шото пришлось прижиматься к нему и трогать самый потрясающий пресс в своей жизни. Это слегка мешало сосредоточению, но дарило иллюзию хороших отношений. Когда они наконец доехали, Шото со страхом посмотрел на Кацуки. Мрачный и опустошенный, он напоминал тень себя прежнего. А потом резко оскалился и произнес, сопроводив слова галантным поклоном: — Добро пожаловать ко мне домой, — он указал на обгоревшие руины. Шото не знал, что ответить на эту пропитанную горечью иронию. Он провел пальцами по черным остаткам стен и переступил через порог. Комната Кацуки была такой же разрушенной, как и сам Кацуки, но она прятала пачку кислых мармеладок, маску от костюма Динамайта, пару упаковок острых жвачек, карточку со всемогущим, много-много фотографий и очки. Все это лежало в небольшой обувной коробке под отколовшейся плитой. — Это очки моего отца, — пояснил Кацуки и склонил голову. — Ладно, мы сюда пришли не за моим грустным прошлым. Ложись, — он махнул рукой в сторону кучи полурваных матрасов. И где только откапал? Это был почти дефицитный продукт. Шото повезло, что у него были футон и кровать в полной комплектации. — Они стоили три наклейки на Мики, — усмехнулся Кацуки и открыл пачку с мармеладками. — Будешь? — Шото кивнул и взял одну. Вкусно. Он так давно их не ел, что они казались пищей инопланетян, живущих гораздо лучше, чем они, земляне. — Так зачем ты меня сюда позвал? — Поговорить и накормить. Я это, не очень люблю болтать, когда рядом Деку, а тут мне спокойно. — Он нахмурился, его пальцы мелко задрожали. — Я подумал, ты прав, друзья не хотят друг друга лапать, трахать, целовать, обнимать, гладить, завести чертового кота на двоих… Шото вздрогнул — о коте они ни разу не говорили. Значит, Кацуки хотел иметь общего кота, пушистое создание, еще сильнее объединяющее их? У Шото чуть кровь из носа не пошла от умиления, он был благодарен годам тренировок за то, что сейчас не бросился к Кацуки в объятия и не затискал его, как их будущего несчастного кота. — …но это слишком сложно для меня. Я не готов принять твои, свои чувства, не смогу сейчас же начать отношения и вообще собираюсь на какое-то время отдалиться от тебя, чтобы не делать больно ни одному из нас. Отдалиться в плане секса, не хочу использовать твою привязанность в своих корыстных целях. И… — он запнулся. — Черт, всю ночь речь продумывал. Дерьмо, какое же дерьмо, — Кацуки закрыл лицо рукой. — Хорошо, я не буду давить и готов ждать, сколько потребуется. Но даже никакого последнего поцелуя не будет? — Шото прикрыл глаза и шуточно приблизился к его лицу с чуть выпяченными для поцелуя губами. Он напоролся на руку Кацуки, выставленную достаточно далеко, чтобы была возможность в случае чего замахнуться и врезать обнаглевшему Шото. — Нет, но ты можешь стать моим слушателем и предоставить топ-десять причин, почему быть геем — не хуево. — Ну смотри. Во-первых — Кацуки Бакуго, человек, на которого стоит равняться, не принимающий себя гей; во-вторых, у вас есть шанс начать встречаться с Кацуки Бакуго, ну или Шото Тодороки, кто вам больше по душе; в-третьих, анал очень приятный; в-четвертых, хватит и первого пункта. Я не буду докучать тебе с чувствами, но ты поторопись, у нас нет времени на сожаления и раздумья, небо может упасть уже завтра. Кацуки толкнул его в плечо. — Твою мать, не строй из себя пророка, это выглядит тупо. Шото в ответ улыбнулся. Любой разговор с Кацуки заставлял его чувствовать себя лучше — каждое касание, каждый взгляд отправляли в рай. И Шото будет достаточно покорным, чтобы сохранить свой оазис в безжизненной пустыне.