Вечность и полторы секунды

Шото почти ненавидел эту часть их мира, потому что видеть, как ломает Кацуки, было выше его сил. Вечно гордый и независимый, тот стонал и терял себя от одного жалкого приказа. Приказа из грязного недостойного рта Шото. Разделение на сабов и дóмов навсегда закрывало путь к отношениям, ведь у Кацуки еще остались самоуважение и жгучая ненависть ко всему, что было связано с вторичным гендером. Он приползал к Шото в комнату строго раз в месяц за одной безумной сессией, где был безвольной куклой, игрушкой в чужих руках, а потом упорно игнорировал его существование. Потому что Кацуки не выбирал, кем родиться, и в отношении парного партнера у него тоже не было ни права голоса, ни возможности возразить. Гребанная природа заставляла сабов нуждаться в своих дóмах, но Шото не понимал, почему никто не говорил об обратной зависимости. Он мог стать ковриком для ботинок Кацуки, его зубной щеткой или расческой, просто чтобы быть рядом и ощущать тепло своего саба. Но на деле он получал только испепеляющие взгляды, костер из ненависти и немного удовольствия, отдающего горечью и чувством вины. — Да-а, пожалуйста… быстрее… Кацуки плавно изгибался под Шото, сминая влажные простыни. Он чувствовал себя хорошо, даже больше: его захватила настоящая эйфория. Сладкие низкие стоны, тихое рычание, Кацуки был уже в другом мире, там, где наслаждение — это единственное, что касалось его мягкой плоти. Шото позволял себе в такие моменты забывать о трагичности жизни — под ним лежал дрожащий и молящий Кацуки Бакуго. Но после оргазма и десяти минут отхода Шото понимал, что это не его Кацуки, не человек, в которого он невыносимо и безответно влюблен. Его Кацуки появлялся пятью минутами позже: разочарованно рычал, хмурился и, собирая свои шмотки, с презрительным взглядом сбегал к себе в комнату. Шото оставалось лишь тихо, измученно вздыхать. Хотел бы он поменяться местами, ему-то все равно. Хоть саб, хоть дом, да пусть он даже будет кем-то дефектным, главное, чтобы Кацуки не убивал себя, не распадался на куски из-за того, что не мог изменить. Может, тогда у них бы что-то и получилось. А пока Шото смотрел на напряженную спину перед собой и не мог дотянуться. — Бакуго, давай поговорим. — Первая попытка найти точки соприкосновения. Кацуки на удивление быстро согласился. Он сидел напротив и, не отрывая взгляда, смотрел Шото в глаза. А тот не мог ничего вымолвить, тело онемело. — Ну, — грубо рыкнул он. — Я не знаю, с чего начать. Слишком много мыслей. Ладно, прости, — Шото провел ладонями по лицу. Это дало пару секунд, чтобы собраться с мыслями. — Я не хочу тебя подавлять, доминировать. Мне не нравится причинять тебе боль. Взгляд Кацуки опустился. Он задумчиво смотрел на свои руки, будто пребывая в трансе. — Но тем не менее это происходит, и мы никак это не исправим, — Бакуго поднял голову, и лучше бы он этого не делал, потому что Шото эгоистично не хотел видеть в его глазах эту мерзкую тоску. — Зачем тебе-то думать об участи саба? Присунул и радуйся. — Ты мне нравишься, разве это не очевидно? Ты хотел бы ранить того, кто тебе дорог? Кацуки тяжело выдохнул. — И что ты мне предлагаешь делать с этим признанием? — Его руки задрожали, Шото захотелось сжать их, успокоить Кацуки и действительно стать для него опорой, как это происходило во многих парах, но он сам отчаянно нуждался в поддержке и не мог дать ее в ответ. — Обними меня? — Шото произнес это без надежды даже на короткое прикосновение, но Кацуки и правда встал, подошел настолько близко, насколько еще никогда не был, и обхватил безвольное тело Шото руками. — Ты ненавидишь меня? — спросил он куда-то в плечо Кацуки. Тот сглотнул. — Не знаю. Скорее нет, я бы не обнимал тебя сейчас, если бы ненавидел. Я понимаю тебя, возможно, это выглядит совершенно не так, но это правда. Но я не хочу быть с тобой из-за необходимости, поэтому я не буду с тобой никак. Не буду отвечать на твои чувства взаимностью. Шото крепче прижал его к себе, ощущая, что маленькое жалкое сердце разрывается на куски и стекает по ребрам горьким дегтем. — Скажи, что ты хочешь, — шепотом попросил он, касаясь губами мочки уха. В этом жесте не было ни намека на пошлость. — Исчезнуть. Избавиться от этого дерьмового, неидеально тела и разума. Шото. Ты имеешь меньшее значение для меня, чем сам думаешь. Но меня пугает то, как я себя чувствую рядом с тобой. — Шото выбрался из объятий и положил голову Кацуки к себе на плечо, прижимая его тело к своему. — Мне хочется трахаться с тобой, но не так. Мне хочется подчиняться, но не так. Я хочу, чтобы все было наравне. Но это априори невозможно, и это чертовски ранит. Когда Кацуки стал таким открытым? Почему вообще говорил ему все это? Шото не знал, он просто хотел, чтобы тот не переставал показывать свою истерзанную душу. — Ты же дом, — с усмешкой закончил он, — так сделай что-нибудь с этим. И в этот момент Шото понял, что две суки — судьба и Кацуки — в сговоре. У него не было права голоса, а руки, обнимающие его тело, были смертельным оружием. Они задушат, хриплый приятный голос лишит разума. Но Шото было плевать, пока у него был хоть один ничтожный шанс дотянуться до Кацуки. — Я могу отдать тебе всего себя, даже по кускам, но вряд ли тебе это что-то даст. Ты можешь просто трахнуть меня, издеваться над моим телом, пока оно не превратится в пыль. — Пока они не потонут в море крови и слез. — Ты можешь сделать мне еще больнее. Кацуки сжал его предплечье, покачал головой и ушел. Опять. Шото потерял даже его тень, которая была слишком божественной, чтобы намеренно причинять другим боль. Хотя было ли на самом деле благословение, или Кацуки не хотел доставлять ему ни капли удовольствия, ведь удары его рук слаще, чем молчание и безразличие? Наверное, и гнев, и ненависть были бы наградой. А Шото ее не заслужил.