Вечность и полторы секунды

Кацуки мертв. Нет, не так, Шото каждый раз вздрагивает, произнося это вслух, потому что это ложь. Кацуки в лучшем мире, он просто куча раздробленных костей и несбывшихся ожиданий. Он герой. И да, он все же мертв. Шото не хочет успокаивать себя, потому что Кацуки бы этого не одобрил. — Эй, Половинчатый, опять себя жалеешь? Займись чем-то полезным и перестань быть такой тряпкой. Его голос, несуществующий, призрачный и холодный, отдается болью в груди. Или это горсть бесполезных таблеток на пустой желудок? Шото не знает ни этого, ни того, что делать со своей жизнью. Порой ему кажется, что он ничего не чувствует, не видит, не слышит, его не существует, как и этого чернеющего мира с желтыми закатами и багряными рассветами, как и трупов, гниющих у него в легких, желудке, как и гроба с телом человека, которому он так и не признался в чувствах. — Эй, тупица, слышишь меня, поднимай свою тоскующую жопу и иди на тренировку, ты в спортзале уже месяц не был! Шото кидает взгляд на чашку: чай снова остыл, он медленно идет к раковине, выливает его и тут же льет заварку в треснутый фарфор. Черные стенки покрыты чем-то липким, но Шото все равно, это подарок от Кацуки, найденный под дверью комнаты в шесть утра, в день рождения. Шото не выкинет ее, даже если она превратится в осколки, потому что ничто не может быть таким разбитым, как его надежды на будущее. Как он сам. — Ты хоть помой ее, чудовище. Голос сжаливается, а Шото слышит звонок в дверь, он подскакивает, надеясь, что гость оставляет за собой кровавый след, он смотрит в глазок и чуть не вскрикивает, когда видит знакомые ванильные волосы, поспешно открывает дверь и... ничего. Пустота, разъедающая мозг, она тянет к себе, лишая тепла и дома, ходит вокруг, караулит Шото и бьет ножом в бренную плоть. Она уже слилась с ним. А Шото, почти живой, стоит и ищет труп человека, которого похоронили на его глазах. Он тихо смеется и закрывает глаза ладонью. Слишком много похорон в этом месяце, уже забывает, кто лежит в гробу, а кто продолжает вымаливать покой, рыдая по ночам в порезанные ладони, или же не хочет помнить. Он не признается, потому что говорить с собой тоже не горит желанием. Он в принципе больше не "горит", а тихо, мерно тлеет. — Половинчатый, ты жрал-то когда в последний раз? Шото смотрит в пустоту, все еще надеясь увидеть его. — Половинчатый, зачем ты смотришь туда, я же здесь, за твоей спиной. — Отпусти меня, — шепчет Шото вникуда и хлопает дверью. — Это ты не можешь меня отпустить, Шото. — Ты ведь даже не любишь меня, потому... Он зажмуривается, слезы обжигают щеки и льются, льются... потому что у тебя нет сердца. — Потому что я убил себя, взорвав его. Шото вздрагивает. Из кухни исходит звук бьющегося фарфора.