Вечность и полторы секунды

Шото не знает, как это приходит к нему в голову, но в один момент он просто вспоминает о словах Бакуго, что его навыки в нарезке овощей ужасны. Это не дает ему спать, доводит до головной боли, он ворочается на футоне, пытаясь устроиться поудобнее, однако и это не помогает. В конце концов, он подскакивает и хватается за голову, переводит взгляд на часы: три часа ночи. Все же спят, верно? Он может немного потренироваться, чтобы потом показать Кацуки, что тот был не прав. Шото вылезает из-под одеяла, по разгоряченной коже скользит легкий прохладный ветерок из открытого окна, Шото блаженно прикрывает глаза и решает не одеваться, потому что никто точно не зайдет на кухню в три часа ночи, а ему чертовски жарко даже с причудой льда. Он аккуратно и тихо спускается вниз, берет разделочную доску, нож и залезет в холодильник, там оказываются только огурцы. Это неплохо, потому что на огурцах достаточно легко учиться. Всему. Но он гонит ненужные мысли прочь, ведь ему необходимо сосредоточиться, чтобы опять не накосячить. Нож стучит по деревянной разделочной доске, и из-под него вылетают небольшие кривые куски. Шото морщится и протирает лоб ладонью — жарко. Он тихо вздыхает и под ногой появляется спасательный или все же уничтожающий лед. Потому что через полминуты Шото летит на пол, огурец выпадает из руки, и, паникуя, Шото создает подушку изо льда, ловящую огурец. И это ошибка. Огромная, лишающая достоинства и здравого смысла, ошибка. Огурец небольшой, он входит быстро и сразу задевает внутри что-то приносящее чертовски сильное удовольствие. Шото тихо стонет, поднимается и насаживается еще раз, одной рукой размораживая почти весь лед, а второй трахая себя огурцом. Он так увлекается, что не слышит шагов, а когда все же замечает чужое присутствие — уже поздно. Кацуки смотрит на него огромными красными глазами и чуть ли не роняет пустой стакан, видимо, пришел налить воды. — Тодороки, — хрипло говорит он, — я даже не хочу знать, что здесь, мать твою, происходит. — Я тренировался в нарезании овощей, — непринужденно отвечает Шото. — Теперь я понимаю — ты ебанулся, — с нервным смешком произносит Кацуки. — Нет, я честно нечаянно упал на огурец, и... — щеки заливает румянцем, Шото чувствует, что становится еще жарче от смущения. — И тебе понравилось. — Кацуки приподнимает брови и скептически качает головой. — Раз уж ты проснулся, может, дашь мне пару уроков? — пытается перевести тему Шото. — По дрочке огурцом?! Тодороки, иди поспи, у тебя совсем крыша едет. Однако, противореча своим словам, Кацуки подходит ближе и шепчет ему на ухо: — Кажется, у меня тоже. Огурец все еще внутри Шото, жадные стенки сжимают его, и, когда Кацуки тянет его, овощ выходит медленно, а Шото тихо вздыхает. Он становится громче, когда Кацуки снова вставляет его. В его голове ураган: Бакуго, его соперник, друг и, возможно, тайный объект вздыхания, трахает его огурцом на полу в луже собственной причуды и льда. Шото даже не успевает понять, когда темп увеличивается, а он сам срывается на громкие протяжные стоны и тут же кусает ладонь, чтобы заглушить неправильные звуки. — Ого, я не думал, что ты так откровенно порнушно стонешь, — усмехается Кацуки и неловко-смущенно целует его в шею. Шото содрогается от приятного прикосновения и всхлипывает. А к маленькому огурцу добавляется подушечка пальца. — Ты игрался с собой? — тихо спрашивает Кацуки. — Вечером, перед сном. Кацуки расплывается в хищной улыбке и накрывает чужой текущей член рукой, и Шото выгибается и дергается, еще сильнее насаживаясь на палец и огурец. — Кончи для меня, — шепчет Кацуки, кусает его ухо, и Шото вопит, даже почти не заглушая звук, потому что наслаждение слишком велико. Бакуго тоже тяжело дышит, однако тут же поднимается на руки и вытерает беспорядок, который устроил Шото. — А почему ты пошел учиться голый? — Так жарко. — А, это Пикачу кондиционер сломал, скоро починят. Ну что, все еще хочешь вылечить криворукость? Шото кивает, но не может посмотреть Кацуки в глаза, он тихо становится рядом, сушит лужу и берет в руки злосчастные (или счастливые) огурцы.