Вечность и полторы секунды

Шото довольно быстро учится лгать, когда попадает в геройское общество, искусно жонглирует подходящими словами и тихо ненавидит каждый вычурно громкий вскрик истинной сущности. Он давит голос внутри, замораживает его причудой, сжигает до тла, чтобы опять услышать тихое осуждение от подсознания и увидеть, как Кацуки хмурится, потому что он безупречно угадывает, когда Шото врет. Но со временем вырабатывается иммунитет на чужие реакции, и уже не так неприятно от колючего разочарования в глазах. — Все будет хорошо, — говорит Шото человеку, которого только что вытащил из-под завала. «Он точно лишится ног, в лучшем случае по колени» — Я не чувствую половину тела. — Это нормально, врачи помогут и поставят вас на ноги. «Ему уже никто не поможет.» Шото передает мужчину специалистам и медленно идет к другим героям, тихо вздыхая. Это утомляет даже больше, чем сама миссия, разговоры никогда не были его сильной стороной. — Тодороки! — Каминари машет перебинтованной рукой. — Мы собираемся вечером в бар, не хочешь с нами? Отпразднуем конец еще одной адской недельки. — Не могу, сегодня Кацуки приезжает из командировки. Единственная правда, он действительно любит Кацуки, но не ждет, страх сильнее желания, а Шото и с тем, и с тем некомфортно. Он сжимает руки в кулаки и идет к чужому такси. Сегодня он герой, поэтому остальные пассажиры подвинутся. *** — Скучал? — спрашивает Кацуки и скалится. У него в квартире тепло, пахнет сигаретным дымом и карамелью. Шото задыхается. «Чертовски сильно» — А это важно? Или для секса теперь и чувства нужны? — Расслабься, пиздеть научился, а шутки понимать нет, ты не в том направлении двигаешься, принцесса. Шото прикрывает глаза и молчит, а Кацуки мрачнеет. — Совсем не рад видеть? — спрашивает он, кусая губы. — Тебя нет, а встречи с твоим членом никак не дождусь. «Я хочу обнять его и не отпускать, просто сделать своим.» — Тогда проходи в спальню, зачем сидеть там, где люди общаются? — Действительно. «Потому что я хочу говорить с тобой, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, поговори со мной.» Шото неспешно встает с дивана, проходит мимо Кацуки, словно они незнакомцы, тянется пальцами к пуговицам, ширинке… — Слушай, Шо, давай сначала поспим, а потом потрахаемся? Я чёт устал с перелета. — Мне идти на диван? «Скажи, что я могу остаться» — А ты не хочешь поспать сегодня со мной? «Да!» — Нет. И тем не менее Шото забирается под одеяло и смотрит на разочарованного Кацуки, который устраивается рядом — И вот мы снова здесь: я на твоей кровати, а ты в моем сердце, — шепчет Шото. — Что? Шото смотрит на тумбочку, на ней лежат два оранжево-черных слуховых аппарата. — Теперь мы можем поговорить, Кацуки. Он специально не смотрит на него, говорит тихо и доводит мужчину рядом до пика злости. — Я, мать твою, не слышу, что ты там себе бубнишь под нос. — Я люблю тебя, всегда любил, жаль, что ты никогда не ответишь мне тем же. — Тодороки, это не смешно! Кацуки грубо хватает его лицо и поворачивает к себе, смотря пристально, загнанно и уязвимо. — Ты же знаешь, что я ненавижу не слышать. — Тогда смотри, — громко говорит Шото, — может, и зрение вернешь. — На что ты намекаешь? — Ты глухой, слепой и бесчувственный, — отчетливо произносит Шото. — Бесчувственный здесь только ты, Тодороки. Ложь. У Шото так много чувств, что они сливаются в белое пятно, образуя дыру там, где у нормальных людей сердце. — Спокойной ночи, ублюдок, — выплевывает Кацуки. — Спокойной ночи, милый. Пальцы зарываются в блондинистые пряди и утопают в них, как и Шото в болоте из собственных эмоций.