Вечность и полторы секунды

Шото не знал, как это началось, не имел понятия, кто сделал первый шаг, ломающий барьеры, сомнения и его самого. Однако непременно раз в несколько недель он оказывался в пододеяльнике с Кацуки, где мог не сдерживать слезы, не носить ледяную маску героя, держащего все под контролем. Потому что ничерта он не контролировал, даже собственные чувства. Иногда ему казалось, что он сходит с ума, видит труп Изуку в пробитых стеклах витрин, в мерзких разводах кислотного дождя, замечает его ботинки на раздробленном асфальте, около закрашенных провокационными граффити стенах. Там, где он оставил себя и потерял человечность. Шото знал, что должен быть рад — они победили в чертовой войне, сравняли с землей Токио и потеряли бóльшую часть одноклассников, учителей, а их, как ни в чем не бывало, вернули в корпуса UA, загнали, как стадо плоти, костей и силы, служащей для защиты тех, кто важнее — любого негероя. Шото устало хмыкнул. Так забавно было отстраивать заново мир, в котором тебя считали расходным материалом. Чертовым кирпичом, служащим для постройки фундамента нового общества, где тебе не было места. Потому что вся эта геройская мишура слетела, как только закончился праздник дураков, превратившись в непривлекательное, грязное месиво. И Шото, его отец, Тоя были главными клоунами в этом шоу, вывернутыми наизнанку и обязанными своей славой конфетти общественной огласки, червивой интриги. Шото прикрыл глаза, вдыхая пыльный тухлый воздух, провонявший войной: потом, кровью, трупами и безжалостными машинами. От этого почти невозможно было спрятаться, и только одно место позволяло уйти в маленький жалкий мир, где пахло жженой карамелью и ванилью, а вместо хруста грязи на зубах во рту таяли кое-как приготовленные синнабоны. Кацуки не переставал удивлять. Шото выдохнул. Мысль о том, что он сможет залезть в пододеяльник лишь на следующей неделе неприятно прогрызала внутренности, подползая к беззащитному сердцу. В одиночестве он ни разу не пробовал прятаться в ткани ото всех проблем — как-то глупо и по-детски, — но с Кацуки все играло новыми красками, и каждая странность, вся боль и стыд искажались, теряя мерзкий налет неуверенности и красноты. Потому что это Кацуки. Его кровать, теплая квартира и огрубевшие от постоянных ожогов руки. Кацуки, который целых две недели не подавал признаков жизни, находясь на важном задании, Кацуки, который не умел выражать чувства, но пытался и однажды час прорыдал на его плече, виня себя во всем, Кацуки, который нашел Шото с порезанными венами и буквально вырвал из неги смерти, пропитанной приторно-горьким ароматом разлагающегося тела. Или разлагающейся души? В любом случае, это не имело значения, потому что Кацуки был рядом и бережно перевязывал его руки, обещая, что соврет, скажет, что это он так покалечил Шото на тренировке. На самом деле он сломал его еще раньше, пустив в свой пододеяльник. Иногда казалось, что это было ошибкой, ведь показав свою слабость, он действительно расколол многолетнюю мерзлоту, а сейчас из нее бился теплый ручеëк, который скоро утопит Шото в реке из чувств и эмоций. Но он все равно любил Кацуки и каждый раз возвращался в его крепкие объятия, зная, что не упадет и не утонет. Телефон тихо завибрировал в кармане. "Кацуки". Наконец-то он вышел на связь. Шото трясущимися руками поднес телефон к уху, а Кацуки был уже в общежитии, точнее, в его комнате. Это странно. У Шото у самого патруль заканчивался через полчаса, потому что учеников геройских академий буквально эксплуатировали, заставляя работать так же, как и взрослых героев. Шото закусил губу, размышляя. Полчаса, жалкие полчаса, которые отделяли его от Кацуки, казались пропастью, бесполезной и темной. Он прикрыл глаза, сжал кулаки и оставил пост, направляясь туда, где был действительно нужен. Кацуки сидел на футоне, обнимая колени, он тут же выпрямился, стоило услышать, как хлопнула дверь, и расслабился, увидев знакомый силуэт. — Тодороки, — тихо и устало выдохнул он. — У тебя же еще патруль не закончился, так какого хрена ты тут делаешь? — Я соскучился. — А я вытащил то ужасное одеяло. Кацуки подвинулся, открывая мягкую чистую белую ткань, неживую и пахнущую ужасным порошком, как в отеле. Шото подошел и сел рядом, не осмеливаясь залезть внутрь. Он положил ладонь на руку Кацуки и несильно сжал, чувствуя ответную дрожь. Кацуки повернулся к нему. На щеках играл румянец, глаза блестели, а губы были приоткрыты — он был идеален. — Вместе? — хриплый вопрос, заставляющий отвести взгляд. Шото кивнул. Внутри было уютно, просто дом для двух заблудившихся истерзанных душ и пристанище для их демонов. — Холодно, — вновь подал голос Кацуки. — Иди сюда. Шото прижал к себе дрожащее тело, согревая причудой, пальцы невольно закрались в жесткие густые волосы, а сердце перестало биться. — Там что-то случилось? — Нет, Двумордый, там все по-прежнему. Наши усилия не оправдываются, жертва Изуку не оправдывается, а они посылают героев, одного за другим, просто, чтобы избавиться. Я не хочу больше учиться в гребанном UA, быть ебучим веником для уборки после войны, в которой мы не виноваты. Я не хочу вылезать отсюда. — А я не хочу отпускать тебя. Шото судорожно вдохнул запах шампуня Кацуки, будто убеждаясь, что тот живой. — Кацуки, — лениво протянул он, — давай сбежим отсюда. — Куда? — Туда, где можем не быть героями. — Мы не можем бросить то, ради чего Изуку отдал свою жизнь. — Ты тоже хочешь свою жизнь отдать этому месту? Сгнить здесь, а, Кацуки? Я уверен, он был бы рад, зная, что нас ждет счастливое будущее, а не этот постапокалипсис. Кацуки в его объятиях дернулся и выполз из них, со скрещенными руками садясь напротив. — Ты рушишь атмосферу. Правило, мать твою, первое: не ссориться в пододеяльнике. Второе: не обсуждать то, что приведет к ссорам. Видишь, Шото, ты чертовски сильно проебываешься. — Неужели ты никогда не хотел начать все сначала? Шото потянулся к Кацуки всем телом, смотря с надеждой. — Конечно, хотел, а потом вспоминал, ради чего мы боролись. — Он сморщился, будто слова причиняли физическую боль. — Ради свободного общества, но мы не свободны, разве ты не видишь? — Поэтому мы должны продолжать сражаться. — Ради кого? Людей, которые считают нас за пушечное мясо и не нуждаются в том, чтобы что-то изменилось? — Шото вернулся на место, не пытаясь больше переубедить Кацуки. Он уткнулся носом в колени и вздохнул. — Слушай, Шо, давай поговорим об этом завтра. — Кацуки неуверенно прикоснулся к его ноге. — Я подумаю о твоих словах. А сейчас, давай просто забудем о всем чертовом мире, и дай я уже поцелую тебя наконец. Шото поднял голову и наткнулся на слабую улыбку. Он и не помнил, когда Кацуки в последний раз так улыбался. — Кусаться не будешь? — глупо произнес Шото и наклонил голову вбок. Услышать ответ ему не удалось, потому что мягкие солоноватые губы накрыли его собственные — Кацуки все-таки плакал, но до его прихода. — У нас будет вечность, чтобы проверить это. — И полторы секунды на сам поцелуй? — Эй, я не был уверен, что ты не сожжешь тут все, если я продолжу. — Ну это мы тоже можем проверить. Непослушные пальцы мягко погладили щеку Кацуки. — Да ты соблазняешь меня. — Только когда ты такой соблазнительный. — Черт бы тебя побрал, Половинчатый. — Кацуки смущенно отвел взгляд и притянул Шото к себе. — Иди сюда. За пределами пододеяльника их ждала реальная жизнь, караулили ссоры и, возможно, расставания, но сейчас они были здесь, и каждое неверное слово или намек на разногласия утопали в мягких горьковато-сладких поцелуях и исцеляющей лжи, что они не вернутся в чужой мир никогда. Что они не встретятся с призраками и сомнениями лицом к лицу, как сейчас, лежа напротив друг друга.