Вечность и полторы секунды

Они сошлись после войны, сейчас Шото мог назвать это решение одновременно самым лучшим и самым глупым в жизни, потому что неумение коммуницировать и багаж из травм образовывали термоядерную смесь, а их отношения больше походили на вынужденное сожительство. — Ты опять кричал ночью, Халфи, — протянул Кацуки, размешивая растворимый кофе. Шото не знал, зачем тот ему это говорил: действительно волновался или просто жаловался на шум? Он сам никогда не говорил Кацуки о том, что тот кричал и не будил, успокаивая. Он совершенно не знал, как реагировать на чужую боль и свое глупое бессилие. — И что? — Ты не хочешь поговорить об этом? Неуверенность в голосе Кацуки выбивала из колеи, потому что после победы над ВЗО, казалось, он не был способен выдавить из себя что-то похожее на сомнение, он покрылся непробиваемой железной броней, служащей защитой от всех эмоций, помимо раздражения. Кацуки не был способен даже на злость и гнев. А потом Шото резко понял, что с ним говорили о чувствах. Сердце затрепетало от волнения и страха, они никогда не говорили о них, даже признание в симпатии выглядело скомкано и проходило больше на представление цирка уродов или скорее ментальных калек. — А ты с чего вдруг захотел? Кацуки нахмурился и опустил взгляд — расстроен. Шото плохо разбирался в оттенках проявления эмоций, но этот он ни с чем не перепутает, потому что слишком часто приходилось его видеть на похоронах общих знакомых, друзей и когда Изуку с Очако сообщили об очередном выкидыше, четвертом и особенно болезненном. — Устал просыпаться раньше будильника. — Но я же не жалуюсь. — Да лучше бы ты жаловался, Половинчатый ублюдок, чем замыкался и отдалялся. Зачем мы вообще встречаемся? Шото пожал плечами. Глаза защипало. Он не знал ничего: ни как вести себя сейчас, ни как чувствовать, ни как говорить, он готов был отдать сейчас всего себя Кацуки, но не был уверен, что тот мог принять его и не рассыпаться под тяжестью мыслей и эмоций. — Потому что я...— Шото запнулся. Он ни разу не говорил этого вслух, никогда не думал о том, что это нужно, ему было физически тяжело закончить предложение, — люблю тебя..? — Он нервно усмехнулся и зарылся пальцами в волосы, оттягивая себя от обрыва над пропастью истерики. Кацуки замер. — Ты меня любишь? Шото неуверенно кивнул, наблюдая за тем, как Кацуки растворялся в звуке собственного голоса, сутулясь и обмякая. — Пожалуйста, Шо, скажи это еще раз. У Шото руки задрожали, и что-то надломилось в груди от отчаяния в тоне Кацуки. Он никогда не слышал в его голосе столько мольбы, будто он рассыплется, если не услышит эти слова снова. — Я люблю тебя. — Еще. В глазах Кацуки горел лихорадочный огонь, он всем телом тянулся к ничего не понимающему Шото. — Я тебя люблю. Кацуки замер, смотря в одну точку, по его щеке текла слеза. — Я не могу в это поверить, — хрипло, сломано ответил он. — Скажи еще раз. — Я тебя люблю. Кацуки обхватил свои колени и уткнулся в них, всхлипывая. Видимо, это была последняя капля. Шото подскочил с места и двинулся к нему, тут же прижимая к себе. Он никогда не видел, как Кацуки плачет. Он никогда не был настолько близко к нему. — Все хорошо, — тихо пробормотал он, поглаживая того по спине. — Я люблю тебя и всегда буду. — Знаешь, ты первый человек, который мне это сказал. И самое дерьмовое, что я не могу тебе поверить, потому у нас отвратительные отношения, и все же я чертовски люблю тебя, и это... больно. Черт, почему мы не можем, как нормальные люди? — Мне снится Тоя, — выпалил Шото. — Мне снишься ты, мертвый, с разорванным сердцем и поломанными ребрами. Кацуки, мы никогда не сможем по-нормальному, но давай хотя бы запишемся к семейному психотерапевту? Кацуки выглянул из своего укрытия, его заплаканное лицо выглядело, как то, из-за чего Шото был готов убить человека. — Хорошо. — Давай закажем пиццу и посмотрим что-нибудь вместе сегодня? — Шото погладил его по волосам и поцеловал в лоб. — А ты мне позволишь обнимать себя. Кацуки фыркнул. — Как будто я тебе запрещаю это, придурок. Давай мексиканскую и пресный ужас для тебя. Фильм выбираю я. Шото пожал плечами, надеясь, что хотя бы на один вечер у них получится притвориться парой.