Вечность и полторы секунды

      Кацуки падает. Он смотрит на осточертевший город с крыши и летит, не находя в себе духа приземлиться. Слишком мокро, а он ненавидит дождь. И теперь это не имеет значения. Потому что Киришима с Миной, Деку в коме, а гребанный Двумордый ублюдок сбегает искать лучшее место в жизни. А Кацуки... Кацуки летит под возгласы людей из небытия и больно ударяется о землю, не замечая восторженных криков и всеобщей любви, ведь это все фарс, фальшивые побрякушки, блестящие, пока не сотрутся в пыль разочарования. Кацуки один. Один в своей квартире лежит часами, смотря в одну точку, один смотрит на вчерашний завтрак не в силах встать с кровати и закинуть безвкусную пищу в рот, чтобы разлагающийся желудок перестал противно булькать, один пытается дойти до душа, чтобы смыть разочарование и запах отчаяния. Он так и не делает ничего из этого, роняя бесполезное тело на пол. Теперь он лежит в холоде и все так же пялится на стену, силясь найти на ней ответы и инструкцию, как жить дальше. Не получается. Себя он находит рядом с Шинсо в каком-то переулке. Тот вытаскивает его из бренной кожи, перемалывает кости и предлагает решение и ту чертову инструкцию, которая Кацуки уже не нужна. Но он вдыхает. Одна затяжка травы, и он больше не падает, образно, он оседает на пол, смеется долго, надрывно и рыдает, мерзко, как чертов слабак, пока Шинсо учтиво отворачивается, закручивая новый косяк. А Кацуки этого мало, он просит, почти вежливо, еще и находит себя в ванной с пультом от телевизора, который он ни разу не включал, и странной легкостью, переходящей в агонию и уродливые следы блевоты по всей квартире. Шинсо тоже скоро уходит, не оставляя даже запаха одеколона или одинокой заблудшей таблетки. Но он возвращается. С бутылкой воды и виноватым взглядом, вот только Кацуки и он больше не нужен, потому что он нашел себя и поднялся на ноги, будто действительно готов стоять. Он смотрит на город расфокусированным взглядом, белки глаз красные, под носом болячка, а Шото все еще в Америке. Кацуки не знает, сколько он уже один, время остановилось, как и парочка таких же нашедшихся у него в квартире. Сколько людей потревожили его гордое отречение? Ему все равно, потому что он все еще один, даже с кучей укурков, разбросанных по углам его провонявшей мочой и рвотой квартиры. Он не ест уже три дня, еле доходит до холодильника, сегодня патруль, надо прийти в себя, но разве он в себе не только, когда по его венам сочится яд, а перед глазами стоят призраки прошлого или будущего? Кацуки не знает, и он один, поэтому никто не может ему подсказать. Он один пьет в баре, и к нему даже никто не клеится, как в течение первых двух месяцев, все знают, что он отдается только яду, смерти и забвению. Он один рисует причудливые узоры на стенах и приходит к Изуку, чтобы выгнать себя из дома, один пялится в выключенный телевизор, и теперь уже один находит вену в паху, потому что с этим ему никто не поможет. Кацуки смотрит на Шинсо, который ложится в рехаб и нервно усмехается, ему ведь незачем, он уже гниет, и не хочет это останавливать, так больше шансов... На что? Он и сам не знает, но мерзкий голос подсказывает, что он слабак, раз хочет закончить все вот так. Кацуки берет щетку впервые за месяц, потому что Корга говорит, что у него изо рта несет сдохшей кошкой. Он пытается вспомнить, была ли у него вообще кошка, но это становится не важно, когда он понимает, что ее уже точно не найти. А нет, она жива, дохлая, худая, охрипшая, но жива. Она садится к нему на колени, а Кацуки ищет корм. Кажется, он сам его съел вчера, и находит только мясо в морозилке, греет, дает некогда пушистому, теперь облезлому, нечту и тихо смеется, понимая, что у него нет даже наполнителя. Кацуки откармливает кошку и отдает Киришиме, потому что не может встать с кровати, чтобы покормить ее. И вот он один, снова, опять, это не имеет значения, потому что по сути он никогда никого не имел. Кацуки смотрит в зеркало и не понимает, что в нем нашла очередная репортерша, сосущая его вялый член. Она не осуждает за отсутствие эрекции, смотрит жалостливо, будто Кацуки герой, у которого слишком много стрессов, чтоб стояло. Ах, да, он же действительно герой. Для миллионов людей. Хотя скорее он второстепенный персонаж дешевого, пропахшего перегаром детектива. Потому что его по-настоящему блядская улыбка в новостях на так и не включенном телевизоре говорит о его тихой смерти ни ради долга. Он тихо стонет, принимая жирный член и почти ничего не чувствует, стеклянными глазами смотря на положительный результат ВИЧ. Таблеткой меньше, таблеткой больше, а презерватив больше не нужен, потому что у него не то что не стоит, он не хочет. Никого, даже героя из ленты новостей с блядскими двухцветными глазами без боли и сожалений. От того, что Шото почти счастлив становится еще более мерзко. А потом Двумордый возвращается, спасает ему жизнь и смотрит-смотрит-смотрит, будто не узнает. Кацуки сам видит в отражении незнакомца, когда воскрешает себя перед очередной миссией. Он герой все-таки, он не должен иметь слабостей, не должен жить. И Кацуки отлично справляется со вторым пунктом, хоть с чем-то. Он не способен дойти до туалета, и уезжает на скорой с отказывающими почками, а потом возвращается и целует какую-до девку в прямом эфире, заявляя, что женится на ней. И ведь не врет. Только он больше никогда не встречается со своей женой, меняет номер и снова смотрит в отражение. Сносно. — Бакуго, — слышит он знакомый голос сразу после миссии. Двумордый, кажется, бежит за ним. За Кацуки часто бегают. Его демоны и галлюцинации, так что он уже не может сказать: очередное это видение или реальность. Но пальцы на предплечье слишком горячие, живые. Шото разворачивает его, как тряпочную куклу и уверенно произносит: — Мы можем поговорить? Кацуки пожимает плечами и идет за ним, не помня, как оказывается в до ужаса чистой и неуютной квартире Шото. — Я поговорил с Киришимой. Вот оно что. Кацуки хмурится. — Бакуго, тебе нужна помощь. И кто из них герой? Уж точно не Кацуки со своим первым местом в топе, купленном заслугами на войне. Ему было семнадцать, в семнадцать Бакуго Кацуки и умер, а нет, он умер чуть позже, но это тоже не важно. — Тоже Киришима сказал? — Я вижу. — Как замечательно, что ты прозрел, — плюется ядом Кацуки. — Спасибо за заботу, но мне и так хорошо. Он врет, потому что ему не будет хорошо, пока он не получит дозу. — Бакуго, пожалуйста. — А это ты должен был сказать, когда я не провожал тебя, потому что даже не знал, что ты сбегаешь. — Я уехал от тебя. — А вот это факт, и что с того? — Нет, ты не понимаешь, я убегал от чувств к тебе. — Получилось? Рад за тебя, а теперь я ухожу, чтобы не ворошить эту кучу дерьма.. — У меня не получилось. В голове пустота, тишина и что-то беззвучно обрывается. — Отстой. Побегай еще — полегчает. — Нет, — Шото горько усмехается. — Не полегчает. — И что мне с того? Ты опоздал, скажи ты мне это пять лет назад, я бы тебя никуда не отпустил, а сейчас это не имеет смысла, потому что и не отпускать уже нечего. Глаза Шото широко раскрываются, и это даже забавно. — Я тебе нравился? — А разве это было не очевидно. В любом случае, это не имеет значения. — Я оплачу тебе рехаб, и встречу тебя оттуда. — Нет, ты снова убежишь, когда поймешь, что Кацуки Бакуго больше нет. А у меня уже нечему разбиваться, так что я даже страдать не буду. Все кончено до начала, милый мой Шото. Ты можешь трахнуть меня, если хочешь, я все равно ничего не почувствую, но не смей лезть в мой гнойник, ты все равно ничего оттуда не вытащишь. Шото поджимает губы. Секунда, и он уже целует Кацуки, а внутри что-то горит или он жжет чужую рубашку. Но это не важно, потому что Кацуки нужна доза, а не любовь, а Шото так и не научился говорить