Вечность и полторы секунды

Шото не двигается, он, скрюченный и разбитый, смотрит в стену, медленно моргает и гниет заживо. Кацуки срывает с него одеяло, раздвигает занавески, кричит, но ничего не происходит, Шото все так же лежит. На тумбочке стоит нетронутая холодная соба, а чужие ноги касаются пола, лишь чтобы дойти до туалета. Кацуки тяжело вздыхает и берет тряпичное тело на руки, чтобы отнести в ванну. Он не хочет больше видеть мерзких колтунов в прекрасных красно-белых волосах, воспалений на гладкой коже, хотя это его не так уж и волнует, даже запах пота стал привычным, однако он не может бросить Шото, уйти, оставить наедине с пустотой. Кацуки помнит, как увидел его в большом доме первый раз после войны. Порезанные руки, бутылки из-под алкоголя, мертвые глаза. Он остался один, утонул в вине за смерть отца, брата, героев, гражданских и самолично приковал себя цепями ко дну, оттолкнув всех, не пуская отголоски жизни в свой маленький, душный мирок, сколоченный из старых досок, проеденных насекомыми. И с каждым днем Шото вроде становилось лучше, он больше не прятался истерично и испуганно по углам, не набрасывался на Кацуки с болезненно-жадными поцелуями, когда в квартире находился очередной незнакомый человек, потому что Шото боится оставаться наедине с больными образами в голове. И только сейчас Кацуки понимает, что тот перешел черту, в момент, когда сил, смысла и жизни в слабом теле совершенно не осталось, тогда Шото исчез. И он продолжает медленно умирать, за ним теперь не нужно присматривать, потому что он больше не попытается навредить себе, уничтожить себя, Шото просто испарится. В том же положении, в каком он сейчас и лежит. — Шо, — тихо говорит Кацуки и ерошит мокрые мягкие волосы, — я так больше не могу, завтра мы едем к врачу. — Хочешь избавиться от меня? — сухо спрашивает Шото. — Нет, — добавляет, — конечно, нет, идиот. Если б я хотел от тебя избавиться, то сделал бы это давно. — Кацуки, — хрипит Шото. — М? — Прости. В этом слове скрывается слишком много. Кацуки поджимает губы и жмурится, ему больно, под ребрами пожар, а на щеках соль, но он упорно продолжает массажировать кожу головы. — Кацуки? — раздается снова. — Я все еще мертв? — Нет, Шото. Мы оба живы. А остальные нет. И, либо они действительно погибли и варятся в аду, либо же этот отвратительный мир превратится в их личный ад и лишил почти всех, кого они любили. — А Мидория? Кацуки качает головой, он сомневается в собственном рассудке. — Не знаю, Шо. Я ничего не знаю. — Ты знаешь, что чувствуешь? — К черту разговоры о такой херне, когда мы, мать твою, в апокалипсисе. — А я ничего не чувствую, меня не существует. А Кацуки глотает кровь из разодранной губы, потому что для них сейчас смерть — роскошь, а помощь нужна не Шото, а его сломанным эмоциям, а он все еще любит своего Шо, даже если каждый из них мертв