Вечность и полторы секунды

Кацуки лежал на старом матрасе, заляпанном чем-то желтым, простынь валялась на полу, скомканная и залитая энергетиком, смешанным с виски. Ноги чертовски сильно чесались, он не знал, были ли в этом виноваты комары или все же постельные клопы. Вставать с кровати не хотелось, он чувствовал такую усталость, будто не немного травы вечером покурил, а вышел из долгого трипа. На губе краснела запекшаяся кровь, но он вновь закусил ее и открыл глаза, пялясь на две любимые трещины на потолке. С соседней кровати послышались недовольные стоны, кто-то приходил в себя, медленно возвращаясь в колючую и мерзкую реальность, пропитанную запахом блевоты и отчаяния. Хотелось домой, а не гнить в прострации в сюрреалистично дерьмовой общаге с тараканами и обдолбанным соседом парня. Но Кацуки было страшно пошевелиться. Воспоминания слишком свежи, чтобы касаться их истерзанными мыслями и мозолистыми пальцами, поэтому он жмурился и хрипло кашлял в попытке найти хоть каплю свежего воздуха в человеческой помойке. Кацуки перевернулся на бок и судорожно обвел взглядом комнату, ища своего парня — опять ушел. Желудок сжимался, пустоту обжигал едкий сок, и он сплюнул желчь на грязный пол. Прошла пара минут, прежде чем включился мозг, но это не помогло спастись, встать или хотя бы издать отчаянный звук, Кацуки лишь острее ощутил безысходность и закрыл лицо руками. На запястьях синяки, он смотрел на них, будто зачарованный, а потом провалился в приятную пустоту. Он банально не знал, как прийти в себя, да и не хотел. Шея болела, как и другие раны на теле, все же удары были не слабые. Однако Кацуки знал, что если бы его били по-настоящему, то он бы не очнулся, как... Резко вскочил с тихим криком. Сосед зашевелился, а перед глазами звезды, мир кружился вокруг него и тихо сходился в одной точке — дырке на черном носке. Не кайф, это последняя целая пара. Кацуки натянул ткань за большой палец, и вроде бы ситуация стала лучше, но на душе все так же паршиво. Все же откровения иногда приводят к сомнениям, особенно, когда твой парень признается, что последние трупы в районе на его совести. Кацуки думал всегда, что не сможет полюбить убийцу, что ж, технически его парень и не убийца, а гребанный маньяк, но это сейчас было даже почти неважно, потому что легкая тревога — нечто настолько привычное, что становилось мерзко. — О, малец, ты все еще здесь, — лениво протянул очнувшийся сосед. — Нехило он тебя отделал, — кивает на синяки. Будто это первый раз, когда парень избил Кацуки, будто подросток знал, какие раны новые, а какие все еще заживают. — Я б на твоем месте сбежал от него. — Так пиздуй, нам трахаться будет удобнее. Мужик тихо рассмеялся и цокнул языком. — Мне то нечего терять, а ты вон молодой какой, красивый, еще построишь нормальные отношения. Зачем тебе эта общага и вечные пьянки? Возвращайся домой, учись, не проебывай жизнь. Сколько тебе? Семнадцать? — Пятнадцать. — Тем более, не опускайся на дно, а то будешь, как я, в тридцатник тратить деньги на всякое дерьмо и жить в сраной общаге. — Раз такой умный, то че свою жизнь в порядок не приведешь. Мужчина пожал плечами. — Мне и так нормально, а ты не протянешь, ни из нашей ты породы, малец. Все, давай, звони мамке, папке и пиздуй. Кацуки закусил губу. Прежде чем он взял телефон, прошла вечность и вселенная внутри взорвалась и переродилась вновь. Он запутался, ему было страшно и противно, а колокола мелкой церквушки звонили так, будто случилось еще одно пришествие Иисуса. Кацуки было, что терять. Гудки медом стекали по позвоночнику вниз, и вдруг раздалось такое родное "да". — Шото. Ты был прав...