А, может, всё было наоборот

      К концу этого безумного дня и расследования Макс не чувствовал уже ничего - это, пожалуй, было к лучшему. Когда Леонидов стоял перед ним с пистолетом, что-то ещё было: процарапало когтями под рёбрами, отдало каким-то детским ужасом, с каким смотришь в тёмный коридор и головой понимаешь, что никакое чудовище из “Аленького цветочка” оттуда не выйдет, и вообще, оно же хорошее, чудовище это - но какая-то тупая и трусливая часть тебя безумно боится увидеть выступающую из темноты морду.       Когда Лёша выстрелил, облегчение накрыло волной, и, схлынув, утащило с собой эмоции. Макс чувствовал только боль во всём теле и бесконечную усталость. Может быть, желание надраться - он плохо помнил, когда последний раз его не чувствовал - но даже оно оказалось каким-то притупленным, фоновым. Им можно было пренебречь.       Наверное, это было хорошим знаком. Наверное, за это можно было уцепиться, следовало уцепиться - он не чувствовал в себе сил ни пить, ни цепляться.       Ни вскочить быстренько в машину и уехать, пока к нему не протопала супружеская чета, и за бессилие пришлось платить коротким, но чрезмерно неловким молчанием. Может, они его этим молчанием наказывали, оба сразу и каждый по отдельности, когда, даже выдворенные, продолжали иногда звонить или неслучайно сталкиваться по пути в магазин. Макс даже разговоры с ними, то злые, то просто бессмысленные, так не ненавидел, как первые несколько секунд неловкого молчания, когда вы совершенно не знаете, как и что друг другу сказать, даже если хоть кто-то из присутствующих заготовил речь. Знали, сука, столько лет, а больше не знаете.       - Поехали к нам? - спросил Леонидов - он тоже звучал чертовски устало.       Макс покачал головой:       - Нет уж, спасибо.       Глаза у Лёши выглядели совсем больными - вряд ли у него самого были лучше.       - Что и кому ты пытаешься доказать? - спросила Лена, тоже устало, как-то тускло. - Ужасно выглядишь, и в больницу не поедешь, я же знаю.       - Что за нонсенс - в больницу из-за двух царапин.       - Макс, - перебила она. - Прекрати, пожалуйста.       Повелительное наклонение плохо вязалось с её неожиданно бесцветным тоном и болезненным “пожалуйста”. Макс, наверное, растерялся, или просто не нашёл в себе сил спорить, решив, что согласиться хотя бы проще.       Он вообще находил в себе всё меньше ответов касательно самого себя - полагал, что в принципе разучился что-то находить, но, поди ж ты, всё ещё мог в следственную деятельность. Это почему-то было хорошо.              Это было отвратной идеей, конечно же, он бы даже доказал это Ленке, если бы захотел, но он ничего не хотел. Она осторожно возила тряпкой с хлоргексидином по его лицу, и это ещё было медитативно, но потом Лена отправила его отмокать в ванну, и стало, наконец, херово - не “устало”, не “никак”, а именно херово. В тёплой воде, среди знакомого кафеля воспоминания осторожно заскреблись прямо в черепушку - Макс закрыл глаза, отгоняя, но они продолжали настаивать. За дверью слышались шаги и голоса, обволакивая даже теплее воды ощущением неодиночества. Макс заставил себя подняться, включить душ, заглушая звуки, но чувство никуда деваться не спешило и от того, как постепенно становилось теплее, было всё херовее. Прямая пропорциональность.       От того, что ему выдали что-то из его же старых вещей.       От того, что фотография, где они втроём, так и стояла в коридоре - Макс не бросал никакие взгляды, просто зацепил рамку краем глаза, и этого оказалось достаточно; он уже знал, что она там, и теперь не получалось не думать о рамке, потому что невозможно не думать о сраном белом медведе, не думать, что она всё время была там, всё ещё там, не думать.       Хотелось на улицу, хотелось к себе, где неуютно, или холодно, или холодно и неуютно, где в слишком долго трезвую голову не скребётся здешнее ебучее тепло.       От того, какими глазами Лёша на него смотрел - честное слово, лучше бы они разбили друг другу морду, но Леонидов, что крайне неудивительно, никаким предателем не оказался, и бить морды повода не было.       Макс не хотел расшифровывать взгляд Леонидова и думал о Краснове, но мысль “жил, получается, тварью, и умер тварью” оказалась короткой, а больше о Краснове думать было нечего. Когда отсекаешь от себя самых близких, потом очень легко отсекать вообще всех остальных.       В неловком полумолчании, которое было ещё хуже молчания, он устроился на диване, показательно отвернувшись. К одеялу Лена положила на угол ещё и плед, и опять стало омерзительно тепло и омерзительно тоскливо. Чтобы снова соскочить с этой темы, Макс подумал о Жарове, и мысли о Жарове закольцевались, уходя от точки “Ты сделал ей больно, и теперь для меня не существуешь” к точке “Если ты смотришь эту кассету” и собаке, вновь шли к первой, вновь катились ко второй.       Пёс лежал под диваном и тяжело вздыхал, аккомпанируя мыслям - под это Макс и уснул.       Планов, как вести себя утром, у него не было, но раннее пробуждение и относительно свежая голова немедленно их построили. Макс несколько секунд повозился под одеялом и пледом, наслаждаясь теплом и широким диваном, и в момент проснулся окончательно, чуть ли не подскочил. Долбанный плед, долбанная ванна, долбанная рамка, долбанные Лена и Лёша - всё тянулось к нему, протяни руку, сядь и строй всё заново, просто трудись и строй. Строить Макс не умел - строилось у него в жизни всё как-то само собой - зато оказалось, что он от души умел разрушать.       Можно было учиться, как говорят на всех углах, никогда не поздно учиться - Макс зло думал об этом, одеваясь быстрее и тише, чем убегал в шесть лет от бабайки и принца-чудовища вместе взятых, потому что в сорок взять и начать что-то строить там, где так старательно всё разваливал, оказалось гораздо страшнее.       Пёс, заспавший начало его деятельного пробуждения, проснулся, посмотрел на супружескую спальню и предательски залаял.       - Тихо ты! - шикнул Макс, натягивая куртку. - Идём же гулять! Тихо!       Пёс заорал, кажется, ещё громче.       Макс схватил его за ошейник и силком выволок за дверь.       Мстительная собака затаила обиду и повадилась будить его в пять утра, хотя до этого, он смотрел, не начинала голосить аж до половины седьмого. Первую такую выходку Пёс закончил самостоятельной прогулкой - разрываемый мигренью и желанием блевать Макс открыл дверь и решил, что если на этот раз Пёс надумает свалить, то и чёрт с ним. Откатило до порыва выйти во двор и звать его уже минут через пять, и Макс стоял у двери, как дурак, тупо вглядываясь в полумрак лестничной площадки - ещё через пять Пёс заявился сам, смерил его недовольным взглядом и укоризненно уселся под ноги. Макс механически протянул руку и почесал собаку за ухом.       - Лафа закончилась, - сообщил Макс умной морде. - Я так рано обычно не встаю. Будешь жить по моему распорядку.       Распорядка у него не было, как и убеждённости в собственных словах.       Подумалось вдруг, что Псу, наверное, тоже сложно: пенсия вряд ли убавила в жаждущем бурной деятельности Жарове энтузиазма, и долгие прогулки ранним утром по дачам представлялись легко. А теперь… Теперь у него было только вот это.       Бытность вот этим без водки постепенно переставала приносить жалкое мазохисткое удовольствие, оставляя Максу только слово “жалкое”.       Пальцы, треплющие Пса за ушами, неумолимо подрагивали. Абстиненция, милостиво постоявшая во время адреналинового скачка расследования на паузе, после вошла с ноги и выдала полный калейдоскоп симптоматики. Был простой и приятный способ снять её и сделать существование менее жалким - нажраться и не париться о том, какое оно жалкое - но шёл, кажется, пятый день трезвости, и голос внутри, отдалённо похожий на его собственный, ехидно спрашивал: “А ещё?”       Голос говорил о днях без водки, а не о водке, и Макс, видимо, на остатках адреналина, поймал какой-то кураж.       Шёл гулять с собакой, чуть проветривая голову.       Спал, понемногу унимая слабость и головную боль.       Просыпался от лая, орал в ответ, перетягивал одеяло, обувался, шёл.       Псу было наплевать, насколько Максу плохо утром или вечером, пропал у него аппетит или, наконец, появился - Пёс хотел как минимум жрать, срать и бродить по улицам, и, как бы Макс не разорялся, хотя бы это должен был ему обеспечивать. О том, что собачке трудно, он думать уже переставал и больше злился на паскудный собачкин характерец, лезущий изо всех щелей.       Он разобрал доску с фотографиями, но саму доску не убрал - она замечательно закрывала другие фотографии. Их, по-хорошему, тоже следовало снять, давно следовало снять, но у него за всё это время так и не получилось. Прежде Макс перед ними замирал, как кролик перед удавом, теперь стало, кажется, ещё хуже - теперь он смотрел и думал про ту фотографию в рамке у Лены с Лёшей, и словно возвращался в ту квартиру, словно не уходил.       Хорошая, в общем, была доска.       Пёс в какой-то момент заартачился и пытался её двигать, включая альфа-самца, но, когда доска стала заполняться сравнением ценовых диапазонов кормов и граммовкой, малость успокоился. Он вообще был неплохим малым, когда не пытался умничать - жаль только, что умничать он пытался почти всегда.       - Лене отдам, - грозился Макс, когда Пёс особенно бесил, но тот не впечатлялся. Лена тоже не горела желанием забирать ласковую собачку, хотя исправно звонила и спрашивала о самочувствии обоих. Кажется, боялась, что Макс не кормит животину и даже не поит, и животина в конечном итоге сожрёт его самого. Он этот смысл её звонкам, конечно, сам придумал, но так было веселее и проще.       Голос, похожий на его собственный, язвил, что и с собакой-то оно проще. Макс смотрел в зеркало и думал, что совсем поехал, а потом признался себе, что с собакой правда проще - только не чем без собаки, а чем с людьми. Конкретными такими вот людьми.       Перед собакой не было мучительно стыдно валяться с новым приступом головокружения, зализывать раны и думать о том, что срыв всё равно рано или поздно случится, жизнь бессмысленна, а чудес не бывает.              Аня его чуточку взбодрила, внезапно заявившая супружеская парочка взбодрила ещё сильнее, выбила из мутного, напряжённого равновесия. Хотелось шипеть, язвить и кусаться - в основном, применимо к себе, но сцеживать яд на них тоже было неплохо. Заслужили, в конце концов. Макс их маячить где-то на периферии не просил (просил обычно, между прочим, об обратном), но они снова маячили, а он чувствовал из-за этого где-то внутри очень нелепую и абсолютно неуместную радость, которая бесила до искр в глазах.       Жить в мире возвращающихся эмоций было отвратительно, но выход из него был только один, а количество дней трезвости перевалило за десять и, вон, даже цвет лица вернулся к исходному. И бегать стало чуть проще. Этот навык в нынешних реалиях казался почти бесполезным, но Макса почему-то грел.       Эмоции замечательно получалось сбрасывать в отделении, когда случайно пришлось там закрутиться; сразу уходили на второй план и доколебывающийся до одного его существования Игорь, и постоянно оказывающийся на расстоянии вытянутой руки Леонидов. Это даже не работа была, а так, иллюзия работы, но как будто части головоломки встали на месте, как будто открыли окно в нежилой квартире, и, наконец, стало, чем дышать.       Думать, что будет после, не хотелось - думать о своей жизни вообще не хотелось.       О конкретных вариантах работы первым заговорил Леонидов - к ним ехать Макс отказался наотрез, поэтому оба прикатили к нему, то ли проверять квартиру, то ли проверять собаку. Легче от своей территории не становилось, Пёс блаженно жмурился, ласкаясь к обоим, игнорирующий лезущую шерсть Лёша рассеянно гладил его по макушке и говорил о перспективах.       - Огрести не боишься за то, что поручился за алкаша? - Максу даже стараться не надо было, чтобы искать больные места и давить - у него это, помнится, порой получалось даже не преднамеренно, а уж когда старался…       - Боюсь, - рыкнул Леонидов.       Отлично, в общем-то, поговорили.       - Знаешь, что бесит меня больше всего? - спросила Лена, задерживаясь в дверях.       - Случайные бабы, - оскалился Макс, прицеливаясь.       Лена стиснула зубы на мгновение.       - То, что ты даже не пытаешься делать шаги навстречу.       Макс знал их обоих лучше, чем себя, знал, куда ткнуть так, чтобы сделать побольнее, знал, что за ответ “А я и не хочу” даже не получит по лицу, но сказать именно это почему-то не смог. Лгать было не тем же самым, что и говорить подвывернутую правду, в итоге и лгать не получалось, и правда была такой идиотской, что под удачным углом не выворачивалась.       Он не растерялся и вывернул под неудачным:       - Я не хочу опять.       Лена хлопнула дверью.       “...пустить всё по пизде, когда вернусь к бутылке” осталось горчить на языке.       Пёс тяжело протопал к лежанке, бухнулся, накрыл морду лапами.                     - Слушай, - заинтересованно начала Рита, размешивая сахар в чае, - а ты такой напряжённый из-за той девушки в коридоре или из-за мужика в отделе?       Макс проигнорировал вопрос.       - О, - протянула она. - Запущенный случай.       - Во-первых, всё давно в прошлом и тебя не касается, - проворчал Макс. - Во-вторых, разве у тебя не должно быть, ну там, профессиональной этики?       - Во-первых, - передразнила Рита, - всё и так очевидно, а от твоих ответов ещё очевиднее. Во-вторых, ты мне даже не клиент, чтобы с тобой этику проявлять. И я, если что, осуждаю не сам факт, а то, что ты идиот какой-то.       Макс почти спросил “почему”, но вовремя прикусил язык. “Почему” он и сам прекрасно знал, не хватало ещё обсуждать личные драмы с проституткой.       Пёс, ходячая реклама секс-терапии, крутился у миски. Макс закатил глаза и поехал работать работу.       Умные люди писали статьи и выступали в шоу по телевизору с тезисами, что с бывшими работать категорически нельзя. То ли люди были не очень умными, то ли Макс бракованным, то ли оба варианта были верны, но работать с бывшими Максу порой даже нравилось - создавалось ощущение какой-то зыбкой полупрозрачной иллюзии, искусственной замены. Эдакие никотиновые пластыри для бросающих курить, только Макс не курил, а пачка пропротена лежала в аптечке тяжелой артиллерией на случай рецидива.       Рецидива он боялся, как огня.       Игорь никак не унимался с темой брошенного бывшего мужа, и Макс эту идею неожиданно подхватил. Леонидов только что в открытую пальцем у виска не крутил, но поделать на людях ничего не мог, попеременно отшучиваясь, скрежеща зубами и бесясь - это было глупо и подло, но отказаться от такого шикарного развлечения Макс не мог. Смотреть на Лёшу злющего было куда проще, чем на Лёшу потерянного.       Как ни крути, получалась какая-то хрень, тот самый шаг вперёд, после которого он последовательно делал два шага назад. Макс пытался списывать на плохо работающую голову - получалось с натягом: дни он перестал считать, но их всё равно уже должно было хватить для полного прояснения сознания без всякой заторможенности.       В конечном итоге всё почему-то путалось только сильнее. Может, психолухи из телевизора всё-таки были правы.       Может, у Макса были проблемы с признанием своих желаний. Может, с их несовпадением с реалиями жизни.       Может, это просто было хорошей мотивацией к началу личной жизни, но Пёс и работа сводили на нет все усилия.       Лена сверкала на него глазами и чередовала язвительные комментарии с оскорблённым молчанием.       - Может, ты просто недостаточно стараешься? - ровно спрашивал Леонидов - в этих его чрезмерно спокойных интонациях напряжения всегда было больше, чем когда он позволял себе от души психануть. - Что ты хочешь, чтобы я всех преступников города обзвонил и попросил освободить тебе вечер?       Макс с самым паскуднейшим восторгом качался на волнах исходящей от него пассивной агрессии и приходил к неутешительному выводу, что личная жизнь обречена.       И дело, кажется, было не в собаке.              За Леной он заехал даже не из корыстных побуждений - всё равно делал крюк купить бутылку, потому что веры в Гнездилова не было никакой, ну вот и заодно. Звоня в дверь, чувствовал себя на прыщавые пятнадцать, как ни напоминал себе, что здесь, вообще-то, по делу.       Лена открыла дверь и широко улыбнулась.       - Привет! Я боялась, что ты не приедешь.       Макс слегка завис.       - Ты рада, что я приехал?       - Разумеется. Ты, как всегда, не проявлял никакого энтузиазма, и я решила… А где Леонидов?       - В отделении скоро будет, - сообщил Макс. - Там немного переигралась ситуация с тайником. И, в общем, я за выпивкой и за тобой заехал, всё равно по пути.       Улыбка Лены чуточку померкла.       У него всё никак не получалось избавиться от крайней озадаченности: с утра в своей голове он выстроил с Леной потрясающе неприятный диалог, в котором видеть на пороге в день светлого праздника его не желали, и честно посчитал тему исчерпанной. А оно, оказывается, вот как.       - Но ты останешься? - настойчиво спросила Лена с пассажирского.       - Останусь? - переспросил Макс, всё ещё витая в мыслях о столь разительном несоответствии.       Возможно, строить стены вместо мостов было не лучшей его идеей.       - С нами, - уточнила Лена.       - С вами.       Это точно был вопрос с подвохом, не мог не быть. Зачем вообще было о таком спрашивать - конечно же, он хотел остаться. Ещё немного и, кажется, сам побежал бы проситься обратно, но такой диалог с ними обоими он у себя голове тоже недавно прогнал - в общем-то, совершенно не в свою пользу.       В голове Макса вообще не было разговоров в его пользу.       - Я бы хотел, - добавил Макс, от растерянности даже не ёрничая.        - Хорошо.       Она снова улыбнулась, и пришлось напомнить себе, что они говорят о праздновании дня рождения.       Да, всё сводилось к тому, что он бы хотел.       Лёша тоже был искренне рад его видеть - и тоже несколько отличался от версии, которую Макс построил в голове.       Может, пора было прекращать разговоры с собой и нормально общаться с этими двумя, раз уж у него всё равно без этого никак не получалось.       - Отвезешь домой? - полюбопытствовал пригубивший шампанское Лёша, и это точно не могло быть хорошей идеей, но Макс присвистнул:       - Это мне машину доверят?       - А что ты собираешься с ней делать? - напрягся Леонидов.       Макс хищно улыбнулся, а потом опомнился:       - Так, гений, это ты мне потом домой предлагаешь пешком топать?       Супружеская чета переглянулась.       - Нет, - отозвался Лёша.       Макс замер, как дурак, и уставился на него. Это было бы даже забавно, немножечко - под сорокет пугаться, как школьница, которую симпатичный мальчик зовёт смотреть кино у себя дома, но забавно почему-то не было.       - Я так сразу не могу, - насмешливо протянул Макс, чувствуя крайне недостойное даже внештатного мента желание удрать. - Мне надо подумать.       - Я не про сразу, - сказал Леонидов.       - Думай себе спокойно, - одновременно с ним сказала Лена и чуть улыбнулась. - Просто оставайся.       В стенах собственного подсознания было проще, спокойнее, в реальности - теплее.       - Как можно отказаться от возможности засрать вам шерстью салон и диван, - фыркнул Макс.       Пёс на диван не полез - дремал внизу, обиженный на жестокий мир в целом и заставившую его мыться Лену в частности, и Макс владел всем лежбищем безраздельно. Мысли ворочались лениво, но это была хорошая, сонная ленивость, а не прошлая неспособность нормально мыслить из-за радостей бесконечного похмельного синдрома. О будущем не думалось - думал Макс в основном всякую хрень, а портить ею внезапно замечательное настоящее не хотелось. Он честно пытался смоделировать что-то, кроме мрачных перспектив, но из дельных идей было только зашиться и начать разговаривать через рот нормальными словами. На нереальности последнего его, наконец, сморило.       Утром Пёс позабыл обиды, обнаглел, включил телевизор и улегся под бок. Макс завозился, пытаясь нащупать пульт до того, как проснётся окончательно, но не преуспел. Пёс заскулил, имитируя самую несчастную на свете собачку.       - Развивающие программы смотрите? - полюбопытствовал голос Леонидова.       - Это он смотрит, - проворчал Макс, с трудом подавляя желание зарыться носом в подушку. - Не развивается только…       Пёс заворчал и потянул с него одеяло.       - О чём я и говорю, - Макс со вздохом разлепил глаза, сел и потянулся за штанами. Пёс с крайне самодовольным видом протопал к Леонидову и уселся у его ног.       Домашний Леонидов, в потёртых джинсах и водолазке с растянутым воротом, привычно потянулся чесать собаку за ухом, а Макс безбожно залип, забывая про вторую штанину. Тянуло внутри совершенно недвусмысленно и предательски.       - Пойдём завтракать, - сказал Лёша.       Макс безвольно, как болванчик, кивнул.       В голове немедленно зашевелились многочисленные вариации, но он тут же от них отмахнулся - разговаривать с воображаемыми Леной и Леонидовым у него получалось отвратно. С реальными, в общем-то, тоже, с реальными теперь не получалось вообще никак, но очень хотелось.       Разговаривать, слушать, признаться хотя бы себе окончательно, что не действовал по ситуации, а наворотил какой-то чудовищной хрени и начать, наконец, с этим разбираться.       Макс не умел строить мосты - только людей и неудачные аналогии - но, раз уж с другой стороны раздолбанных сдуру мостов ему всё ещё протягивали руку, может, всё-таки стоило попробовать.