Лепестки со вкусом гроз

      Глаза цвета алых листьев клена медленно оглядели небо, окрашенное рассветным солнцем. Парень рядом с Кадзухой шумно вздохнул, чем привлек внимание первого.       — Светает. Как думаешь, что стоит поесть перед дуэлью с самой Сегун Райдэн, зная, что возможно, это твой последний обед, ха-ха? — произнося имя Ее Высочества Томо понизил голос до шепота и немного сощурился, а затем расплылся в легкой улыбке. Дурачится. Как всегда.       Шум моря, который всегда так успокаивал Кадзуху, сейчас никак не помогал и даже раздражал. Завтрак на причале острова Рито был не лучшей идеей, ведь самурай слишком переживал за друга. Хотя почему слишком? Бросить вызов самому божеству — поступок в стиле Томо, но легче от этого не становилось.       Опустив голову, парень молча смотрел себе под ноги, отложив нетронутое данго в сторону. Тревога все больше охватывала юное тело, заставляя дыхание сбиваться.       — Томо, прошу, будь осторожен, — голос предательски дрогнул и алые глаза перевели взгляд на лицо, вызывавшее столько эмоций одновременно — ты же знаешь… Мое чутье никогда меня не подводило. Ветер принес легкий запах электричества. Все это не к добру.       Его собеседник в ответ лишь улыбнулся, подхватив губами цветной шарик данго. Кадзуха посмотрел на него, и в душе на секунду воцарилось спокойствие: довольный друг, уплетающий лакомство с горящими глазами и совершенно ни о чём не беспокоящийся, словно и не было никакой дуэли в его мыслях, не было обострённого чувства несправедливости у него в душе — такой Томо смотрелся донельзя правильно, привычно. В воздухе пахло морской свежестью, цветущей сакурой и сладостью лакомств из лавок, и на секунду юноша и вправду смог обо всём забыть.       Но в следующее мгновение взгляд наткнулся на зловеще возвышающееся здание Тэнсюкаку, находившееся так далеко. Мрачный дворец всегда пугал самурая, даже во времена службы на Ее Величество. Было в нем что-то такое… Что-то, что заставляло дрогнуть всем телом и пробирало до костей. Кадзуха был не из тех, кто рвется в бой, сломя голову, но и трусом его назвать нельзя. Однако необъяснимое чувство страха преследовало его от одного упоминания великого Сегуна. Словно… Этот страх был не его.       Как бы он хотел, чтобы оно таким и оставалось — далёким. С его стороны это было, наверное, эгоистично, неправильно — друг жертвовал собой ради будущего Инадзумы, в глубине души, наверное, и не надеясь на победу, но Кадзуха с этим смириться не мог. Все бы без Томо стало бы чужим: гора Ёго, улочки Ханамидзаки, окраины Инадзумы, Сэйрай — словом, весь его дом стал бы уже чужим. Его друг был тем, кто научил юного самурая воспевать хайку о родных местах. Тем, кто показал всю прелесть цветущей сакуры, лисиц, резвящихся в утренней траве и звонкий смех детей на мосту в теплые летние вечера.       — Мне приятно твоё переживание, Кадзуха, — мягко улыбнулся Томо, кладя руку на плечо друга. — Однако я обещаю тебе: я вернусь. Мы вместе хотели отправиться в Сангомию, насобирать жемчужин, ты же помнишь?       — Разве могу я о таком забыть? — отвлекаясь от своих мрачных мыслей ответил парень, выдавив слабую улыбку.       — А даже если я не вернусь, — он повернул голову к безграничному горизонту, расстилавшемуся за морем, словно высматривая там что-то — я не хочу, чтобы ты сдавался. Я искренне желаю, чтобы твоё путешествие продолжилось или взяло начало с моего финала. Ты… Должен жить без меня, понимаешь? Твой отец хотел бы такой судьбы своему сыну.       — Тогда тебе не стоит тешить меня пустыми обещаниями, Томо, — в голосе Кадзухи прозвенела обида с лёгкой злостью. Он смотрел на друга, чьи глаза излучали свет, такой теплый и мягкий, и не верил, что может его лишиться. Совсем скоро. Все это казалось таким далеким и невозможным. Словно дурной сон. Юноша нахмурил брови.       С крыши одной из лавок к ним спустилась белоснежная кошка с сапфировыми глазами. Она мурлыкнула и прижалась макушкой к лежащей ладони Томо, ластясь и довольно жмурясь. Тот заулыбался лишь сильнее, но в глазах, прекрасного пурпурного цвета, тенью залегла словно инородная печаль.       — Прости меня, Кадзуха, но я не могу иначе, — голос друга выдавал его состояние, слегка дрогнув. Томо закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Улыбка по прежнему не спадала с его лица, однако теперь выглядела не беззаботной, а печальной. Юноше действительно было стыдно, хоть он и не знал за что.       Кадзуху все больше захлестывала злость на всё в этом мире: на беззаботного и бесстрашного друга, на несправедливую правительницу, на время, что не могло остановиться, чтобы этот момент застыл в нём, как застывают листья клёна зимой во льду озёр. Столько всего хотелось сказать, хотелось едва ли не кричать от того, насколько всё неправильно, нечестно, насколько всё не так. Хотелось кричать куда-то в небо, надеясь, что Селестия услышит его мольбы и хотя бы отсрочит неизбежное. Однако, всё, что он сказал было тихое:       — Знаю. Удачи, Томо. Я всегда буду тебя помнить, даже если сбегу с этой страны. Даже… — слезы, так долго рвавшиеся наружу, наконец градом полились по щекам. Парень издал тихий всхлип и поднял голову к небу.