Небо, покрытое облаками

Мысль, что она идет на задание — пусть и личное — плечом к плечу с Итачи пускает толпы мурашек по телу. Им никогда не приходилось вместе работать, и Сора даже не надеялась, что такой случай представится. Пробираться в подземные катакомбы, похожие на небольшой тайный мир, куда не проникает солнце, с человеком, которому безоговорочно веришь — все это похоже на работу с родной командой. Чувство прикрытого тыла рождает теплоту в груди, и, если бы не минувшие события, не узнанная правда, не причина, по которой им вообще пришлось встретиться — Сора непременно бы не сдержалась от улыбки. Присутствие Итачи и его поддержка — единственное, что привносит надежду и свет, пока они спускаются на самый последний этаж, где тени почти сливаются с темнотой подземелья. — Хранилище находится в самом конце прохода по правую сторону. В дверь по левую не заходи ни при каких обстоятельствах, — почти бесшумно говорит Итачи на ухо, и его шепот Сора легко приняла бы за игры собственного разума, если бы явно не чувствовала его дыхание на своей шее. — Постарайся не задерживаться. Если я не встречу тебя на этом месте — уходи той же дорогой, которой мы пришли, и не жди меня. — Подожди, а куда ты… — Сора только успевает повернуть голову, чтобы задать вопрос, но замечает лишь край ткани черного плаща, мелькнувшего за одним из поворотов, где скрывается Учиха. Она давит в зародыше легкую обиду и желание звучно вздохнуть от осознания, что её напарник только что оставил её одну. Быстро проговорив про себя, что он обещал лишь провести её внутрь, но никак не помогать ни в поисках, ни в чем другом, Сора крадется по указанному пути. Что Итачи нужно от Корня вызывает здоровый интерес, что с каждым шагом всё сильнее зудит на задворках сознания. Хранилище Корня не похоже на архив в Резиденции — это, скорее, полноценный склад всевозможного оружие. Большая часть свалена в ящиках под стеной, некоторые экземпляры под линейку расставлены на столах, но самое ценное, скорее всего не используемое анбу Корня, а служащее больше трофеями, покоиться на отдельных полках, прибитых к стене. Сора не тратит время на поиски. Стоит ей переступить порог, как внутри неё натягивается будто целый канат, что тянет её в нужном направлении. Словно что-то беззвучно зовет её, умоляет, жаждет, чтобы она его нашла. И она, не глядя, находит. Иназума-но-сенко никак по особенному не обозначено, клинок, как и множество других, покрыт легким слоем пыли и покоится без дела на одной из полок выше уровня глаз. Завороженная, Сора медленно протягивает руки и не дает себе времени на сомнения — бережно и уверенно берет меч двумя руками. Тяжелее её стандартной катаны — подарка сенсея, и длиннее на добрых сантиметров двадцать — рукоять ложиться в руку как влитая, совершенно не холодная, будто Сора не выпускала её из захвата и уже довольно долго дарила свое тепло. Она проводит на пробу пальцем по лезвию с голубоватым отливом, словно хранившим внутри, в составе стали дух самой молнии, и отдергивает руку, неверяще глядя на тончайший порез и выступившую кровь. Ни на йоту не затупившиеся лезвия вызывает восхищение. Привыкая к весу, Сора на пробу заносит меч и рассекает им воздух — и клинок будто сразу становится легче в её руке. Она замирает, глядя на оружие, которым владел её отец, и забывает, где находится. Будто встреча со старым другом, будто обретение давно утраченного кусочка дома — Иназума-но-сенко поднимает волну сантиментов в сердце. Держать в руках то, чего касался отец, что оберегал и ценил — Сора чувствует, что обязана с такой же заботой владеть этим клинком. — Данзо-сама подозревал, что ты не обычный ребенок, и стоит с тобой разобраться, пока ты не принесла проблемы, — внезапно раздается голос со стороны входа, возвращая Сору в реальность. Как она могла настолько уйти в себя? Непозволительная ошибка. — Очень любезно с твоей стороны прийти прямо к нам и избавить от сомнений. — Кто вы? — с зарождающейся внутри ненавистью, спрашивает Сора. Это не Шимура Данзо, но, если он знает, кто она… — У меня нет имени, — незнакомец подходит ближе, но останавливается на расстоянии, удобном как и для ближнего боя, так и для дальнего. Темнота не дает его рассмотреть, но этого Соре и не нужно. — Можешь звать меня Сабанто*, если так угодно, я правая рука Данзо-сама. Он будет благодарен, когда узнает, что я избавил его от еще одной проблемы. — Данзо виноват в уничтожении моего селения, — для того, чтобы сорваться с места, Сора ждет последнего подтверждения, последней капли, чтобы её никогда не посещала совесть. — А я лично забрал этот меч из тайника, что был под половицами в вашем доме, — мужчина целенаправленно пытается вывести Сору из себя и заставить напасть. И у него это получается. — Вы убили мою маму, — голос внезапно подводит, и ненужная сейчас тоска сбивает сердце с правильно ритма. Сора никогда не думала, не надеялась, что встретиться лицом к лицу с тем, кто лишил её самого любимого человека. Она не надеялась, что смерть, пришедшая по душу её матери имеет лицо. Лицо, принадлежащее человеку, что смотрит на нее холодными глазами без капли сожаления, будто забывший напрочь, что такое человеческие чувства. И если эта «смерть» — живой человек, значит его можно убить. Попытаться излечиться, превратить свою тоску и горе в ненависть, направить эту энергию по другому пути. Комок в горле из невыплаканного исчезает, и Сора как сквозь толщу воды слышит следующие слова незнакомца. — Мы довольно долго не могли найти этот меч — такое оружие нельзя оставлять на волю случая и позволить, чтобы кто-то мог им овладеть. Кто-то потенциально несущий угрозу Конохе. Сора стискивает зубы крепче, почти до боли. Это её-то мать, не державшая в руках ничего опаснее кухонного ножа — потенциальная угроза Конохе? Лишь потому, что под половицами её дома покоился клинок? Воспоминание, как Данзо говорил, что Итачи необходимо уничтожить, как позор и угрозу для деревни, всплывает перед глазами. Всех, кто потенциально опасен, нужно уничтожить? Только из-за подозрений, а не свершившегося факта? Сора сильнее сжимает меч, поднимая его на уровень, удобный дня боя — и тем самым вызывает презрение, сверкнувшее в узких темных глазах собеседника. — Этот меч тебе не поддастся. У него может быть только один владелец, и это точно не сопливая девчонка. Поэтому, если не хочешь умереть — верни его. — Вы попытаетесь убить меня не зависимо от того, оставлю я меч или нет, — чакра начинает бежать с удвоенной силой, наполняя каждую клеточку тела энергией. Страх полностью атрофируется, адреналин начинает бежать по венам. — Ты права, — сухо соглашается незнакомец и моментально исчезает, чтобы напасть с боку. Словно насмехаясь, пытаясь уколоть тем, что никакой меч ей не поможет — Сабанто атакует лишь с помощью тайдзюцу и кендзюцу, чем злит еще сильнее. Чувствуя, словно этот бой — это способ доказать, что правда на её стороне, Сора на мгновение прикрывает веки. Позволяя своему телу двигаться самому, отражая удары вновь обретенным клинком, Сора позволяет сознанию уплыть по течению за чакрой, достичь самой сути естества внутренней силы. На долю секунды перед глазами мелькает образ отца, как он держал перед собой Иназума-но-сенко с закрытыми глазами. И этот образ дарит понимание. Сора разгоняет чакру, как если бы использовала её для ускорения с помощью стихии молнии, но вместо этого делает то, что у неё ещё ни разу не получилось, ни смотря на все тренировки. Она направляет чакру — всю свою живую силу — в теплую рукоять клинка, словно взывая к нему без слов. И клинок отвечает. При следующем отражении чужого удара Сору ослепляет вспышка света, но как только зрению ничего не мешает, она с удивлением видит разломившийся на две половины меч противника. Иназума-но-сенко никак не меняется, но ощущается теперь не просто как оружие, а как продолжение руки Соры. Как неотъемлемая часть её самой. Пораженная пониманием, что у неё получилось, Сора допускает ошибку, отвлекшись. Сабанто, обладающий большим опытом, не тратит драгоценное время на удивление. Он подгадывает момент и, не растерявшись, бросает несколько кунаев. Сора слишком поздно замечает, что к ним привязаны взрывные печати. Она жмурится перед самыми взрывами и готовится к разрывающей плоть боли, но ничего не чувствует. Открыв глаза, она видит, что вокруг неё сжата бестелесная огромная рука огненно-красного цвета, состоящая сплошь из чакры, от которой исходит невероятная мощь. — Сусаноо, — ошеломленно произносит Сабанто, во все глаза глядя Соре за плечо. — Как ты можешь быть здесь? Но Сора не оборачивается, точно ощущая знакомую чакру, что вернула чувство защиты, и переполняется благодарностью, что ей не дали так глупо умереть в глубинах Корня. Она, уверенная в своих следующих действиях, больше не позволит застать себя врасплох. — Не вмешивайся, — незнакомым командным голосом бросает она не глядя за плечо, где ощущается чакра Итачи. Это только её бой. Противник, видя все движения и понимая, что против двух оппонентов определенно нет смысла продолжать ближний бой, начинает складывать печати. Используя стихию молнию, Сора стремительно бросается в лоб, желая как можно скорее ещё раз испробовать новый клинок. Клинок, который теперь точно может назвать своим. Не давая времени закончить печати, Сора рассекает воздух, но Сабанто уклоняется. На его губах растягивается что-то наподобие улыбки, но ей не суждено стать полноценной. Вдоль его руки, вровень там, где, не касаясь, проходило лезвие Иназума-но-сенко, от плеча к локтю ткань быстро темнеет, напитываясь кровью. — Но как… — он пятится назад, неверяще глядя на свою конечность, которой больше не может шевелить. Вниз срываются обильные капли густой крови. — У клинка может быть только один владелец, верно? — оказавшись впритык, Сора с наслаждением выдыхает эти слова в лицо мужчине и, не медля ни секунды, пронзает ему грудь грубым, некрасивым прямым ударом, каким обычно забивают простой скот. Она смотрит, как в будто замедленных действиях, убийца её мамы оседает наземь, а его взгляд, полный неверия, не застывает на её лице. — Нужно уходить, — отвлекает голос Итачи. — Я хочу найти Данзо. — Забудь. Ты ему не противник, — Сора ловит взгляд его красных глаз и внезапно для самой себя позволяет рукам Итачи направить её вон из подземного города. Весь обратный путь не откладывается у Соры в воспоминаниях. Только оказавшись за пределами деревни, где они сегодня встретились, Сора отмирает. В уши вновь проникают звуки жизнедеятельности ночных обитателей, нос улавливает запах ночных цветов и свежести леса, глаза фокусируются на лице напротив. Итачи выглядит иначе. Его всегда внимательные глаза сейчас полны скорби, будто он действительно сожалеет. Но не только о Соре, а словно заглядывая вперед, в будущее, где на её месте может быть другой человек. — У нас всё получилось, — внезапно охрипшим голосом роняет Сора, и лишь после этих слов чувствует, что по её щекам из глаз бегут соленые ровные дорожки, оставляя прохладную влагу на коже. — У тебя, — кивает Итачи на меч, всё это время зажатый в её руке. Сора переводит взгляд на клинок, в который вцепилась так, что не выдрать даже силой. Она ничего толком не знает об этом оружие, не знает, на что ещё оно способно и что именно этот артефакт способен творить в руках своего истинного владельца. Но теперь у неё будет возможность — и не одна — это выяснить. С силой воли разжимая пальцы, она бережно крепит клинок на поясе, и переводит всё своё внимание на Учиха. — Кажется, я понимаю, что чувствует Саске, — она подходит ближе к Итачи, но оставляет место для побега. Место, чтобы отступить. Зная, что не в праве вмешиваться, рушить план — а он определенно есть — со всей осторожностью созданный Итачи, ей всё равно нестерпимо хочется сделать хоть что-то. Хоть на чуть-чуть унять всю ту боль, что бессознательно несут в себе два близких ей человека. — Но он с этой ненавистью уже очень давно. Она убивает. — Как ты себя сейчас чувствуешь? — внезапно перебивает Итачи, не давая закончить мысль. — Речь не обо мне! Речь о твоем брате — он не заслужил этой ненависти, которую от незнания, он направляет на тебя! — не сдержавшись, она повышает голос, но слёзы перестают течь. — Как ты себя сейчас чувствуешь? — он лишь повторяет свой вопрос. Сора в непонимании распахивает глаза шире. — Что? — Просто ответь. Тебе стало легче после того, как ты лишила жизни этого человека? — Я не знаю, — растерянно искренне отвечает она, но, задумавшись, заглянув глубже в себя, добавляет: — Внутри просто стало тихо и словно пусто. — Видишь — твоя ненависть прошла. — Это не одно и то же! — как он не понимает? — Еще несколько дней назад я даже не подозревала, что в смерти моей мамы и уничтожении всего поселения был какой-то мотив. Я не жила с этим неделями или годами. Не ложилась спать и не просыпалась от иссушающей ярости и желания отомстить. Это… — она спотыкается, с трудом сглатывает слюну. Чувствует, что говорит лишнее. Но не может промолчать в последний раз. — Это слишком жестоко. Он должен знать правду. — Лучше если он будет ненавидеть только меня, — голос Итачи вернулся к холодной сухости. Но в его лице, что будто покрыто невидимой маской непроницаемости, Сора всё равно может видеть чувства. — И, в конце концов, это не твое дело. Его последние слова бьют одновременно в солнечное сплетение, забирая несколько глотков воздуха, и куда-то в грудь. Сора замирает, стирает с лица всё ненужное, всё, что так явно показывает, что ей не всё равно. В конце концов, она не имеет права лезть не в своё дело. Но сколько раз она себе это не повторяет, что-то продолжает колоть иголкой между ребер. — Извини, — без должной искренности говорит она. И, возможно, где-то внутри соглашается с его словами — лучше, если Саске направит всю свою тьму на одного человека, на того, кто к этому готов. Ведь, будь она на его месте и знай она правду… Вполне возможно, что больше всего ей хотелось бы, чтобы все, кто хоть прямо, хоть косвенно повинен в гибели всего клана — чтобы все они понесли наказание, чтобы испытали ту же боль. Наверное, тут нет правильного варианта, где никто не пострадал бы. — Мне жаль, — утратив весь запал, словно сдувшись, шепчет она в ночную тишину, пытаясь на последок вновь увидеть настоящего Итачи за всеми его масками, чтобы запечатлеть в памяти именно это. И ей удается. Учиха поднимает уголки губ в ласковой улыбке, которую обычно дарят несмышлёным младшим сестрам, и Соре так нестерпимо хочется его обнять в этот момент, стиснуть со всей силы и не отпускать. И возможно в этих объятиях почувствовать то тепло, которого лишена уже много-много лет, тепло с запахом беззаботного детства и полной защищенности. Но она остается на месте и обнимает лишь себя за замерзшие плечи. — И всё же, я не поверю, что ты прибыл в Коноху лишь по моей просьбе, — задает она давно интересующий вопрос, от которого ей не грозит тахикардия. — Зачем ты здесь? — Так как, очевидно, ты и так всё знаешь, — Итачи не меняет своего добродушного лица, лишь переводит взгляд куда-то вдаль над кронами деревьев. — Мне нужно было напомнить кое-кому, что даже после смерти Третьего, уговор — есть уговор. — Кажется, что в каждой грязной и темной истории замешен этот Данзо, — почти неслышно проговаривает Сора, искренне сожалея, что её клинок сегодня окрасился не его кровью. — Тебе лучше забыть о его существовании, — он строго смотрит в глаза и, лишь дождавшись неуверенного кивка, вновь расслабляется. — Что ты будешь делать дальше? — Я… я не думаю, что смогу тут остаться. В этом месте нет честности, а я не хочу быть частью чего-то, что залито кровью невинных людей, — ища поддержку или понимание, она внимательно всматривается в черные омуты глаз, но не находит там ничего, кроме сожаления. Воистину — чем меньше знаешь, тем проще жить. — Надеюсь, что однажды это изменится. Итачи не говорит слов прощания, но по всему его виду Сора понимает, что время пришло. Этот раз не похож предыдущий, хоть Сора всё также думает, что, возможно, это их последняя встреча. Она всматривается в человека напротив, гадая, насколько сложно будет в следующий раз им снова открыться друг перед другом? Думает, что, наверное, никогда не перестанет чувствовать всё то поглощающее сожаление, при мыслях о нем. Она не позволяет слезам собраться в глазах, хоть те и пекут словно огнем. Растягивает губы в легкой улыбке и преодолевает судороги, идущие от сердечной мышцы, пока всматривается в его лицо. Именно это лицо было перед её глазами, когда она думала об идеальном мире и идеальной семье, которую могла бы создать в будущем. — Если бы всё было иначе… Уверенным шагом она преодолевает последние шаги, холодными пальцами прикасается к линии челюсти и ловит взгляд, в котором рождается удивление. Чтобы стало легче дышать — именно это лицо ей необходимо отпустить из своих мылей. Если бы всё сложилось иначе, если бы они оба были свободны. Возможно, в каком-то другом мире, таком же, как этот, но одновременно совершенно другом — первая влюбленность Соры могла бы быть более светлой, не запачканной сожалениями и скорбью, возможно это чувство превратилось бы со временем в настоящую любовь. Но здесь, в реальности, Сора чувствует, что наконец может отпустить Итачи почти без боли, и совсем без слез. Может перестать оглядываться с воспоминаниями о нём. Сантиметры между их лицами Сора преодолевает с заминкой, желая запомнить этот момент, и позволяя ему отстраниться. Прикосновение к теплым губам Итачи не длится более нескольких секунд — лишь легкое сухое касание, в которое она вкладывает все свои чувства к нему. Всё то нерастраченное тепло, все несбывшиеся прикосновения и улыбки; всё, что не сбылось и никогда не станет правдой; все мечтания и грёзы. Сора отстраняется, и ей больше не нужно стараться улыбаться — губы сами складываются в улыбку. Итачи несколько мгновений смотрит на неё, вчитываясь в мысли, и сам прикрывает глаза, принимая. Ему не нужно объяснять, зачем и почему именно сейчас. И в последствии Сора ни за что не позволит себе размышлений, что именно он чувствовал в этот момент. Она уходит первая, оставляя в лесу ещё один кусочек своей юности и наивности, оставляет свой первый поцелуй прощанием.

***

Следующим днём, когда всех не занятых на миссиях чуунинов и джоунинов вызывают на срочное совещание, посвященное внезапному объявлению в Конохе двух членов организация Акацуки — Сора нисколько не удивлена. Повинуясь прямому приказу, она бездумно — совсем не как полагается шиноби Листа — обходит раз за разом свой периметр деревни, и не может подавить раздражение, клокочущее в груди. На собрании всем сообщили, что разыскиваемые преступники прибыли захватить джинчурики, коим является Наруто, сообщили, что убийца собственного клана не постыдился вновь явиться в Коноху. И с момента, как прозвучали слова об Итачи, Сора не может унять бушующую внутри злость. Как только у Третьего язык поворачивается упоминать его имя? Все шиноби, со всей отвагой бросившиеся охранять указанные периметры, все они желают встретиться с Учиха Итачи и вычеркнуть его имя из книги отступников, зачеркнуть надписью «ликвидировано». И никто из них не знает, даже предположить не может, что он сделал для деревни, скорее всего, больше всех них. Что он знает, что Наруто не в Конохе, и поэтому спокойно сюда проник и привёл напарника. Никто не знает, что он сейчас — всегда — стоит на защите спокойствия Листа. И всё это чужое невежество, пусть в нём и нет их вины, заставляет сжимать кулаки, впиваясь ногтями в кожу до красных отметин-месяцев. Борясь весь день с чувством несправедливости — и определенно проигрывая — Соре удается отодвигать на задний план воспоминание о том, как она без явного намека на согласие украла поцелуй у Итачи. Ей удается не думать о том, что «больше никогда» наступило вчера. Но уже вечером ей и не приходится больше бороться с выкручивающим изнутри чувством потери, к которому нужно просто привыкнуть — один из незадачливых чуунинов, только получивших жилет, радостно сообщает, что Акацуки отступили, но Учиха Итачи не смог удержаться и уложил своего младшего брата на больничную койку своими смертельными глазами. Сора срывается в сторону госпиталя на всей возможной скорости, которой обучалась годами, но неловко тормозит возле самого входа. Зачем она вообще сюда пришла? У них с Саске не такие отношения — да, они вместе тренируются, позволяют друг другу заглядывать сквозь маски и видеть погребённые на дне души чувства и мысли. Но они не из тех друзей, что навещают друг друга в больнице. Они даже не говорят почти. Внезапно растерявшись, Сора обходит госпиталь и запрыгивает на дерево, с помощью сенсорных чувств находит нужную ей палату и, подражая анбу, подкрадывается по веткам и заглядывает внутрь через окно. Саске выглядит так, что ждать его в сознании ближайшие дни точно не стоит. По цвету его кожа почти сливается с простынями, а веки вокруг глаз стали почти прозрачными, синими от проступивших капилляров. Глядя на него — внутри просыпается вина. И даже зная о невиновности Итачи, Сора не может отделаться от понимания, что узнай Саске, что весь вчерашний день она провела в компании его злейшего врага, что целовала того, кого он мечтает убить — он бы никогда такое не простил. Она чувствует себя так, словно предала его. Но и не сделать этого не могла — ради себя не могла. Она уже собирается уходить, как её взгляд цепляется за уже знакомую девушку — куноичи с розовыми волосами. Девушка выглядит так, будто если Саске не очнется — она сама умрет на этом же месте. Соре неловко за то, что она подсматривает, как ей кажется, за чем-то интимным — пусть это и всего лишь взгляд другого человека. Но то, какими глазами куноичи смотрит на Саске — вызывает зависть. Сора никогда не могла позволить себе такого проявления чувств, такого откровенного проявления слабости. Но, наверное, это прекрасно (и сильно облегчает жизнь), когда весь твой мир — это просто один человек. Еще несколько мгновений понаблюдав за происходящим в палате, Сора уходит домой со спокойной душой — Саске не выглядит как кто-то, кому нужен ещё один посетитель в больнице. И с чего она только решила, что он может узнать о её связи с его братом? И, в конечном итоге, её связь с Итачи определенно не касается Саске.

***

— Сора! Внезапный оклик поздним вечером посреди улицы вырывает из мыслей, и Сора лицом к лицу буквально сталкивается с Сэтоши. Его лицо непривычно хмурое, словно он готов в любую секунду разразиться гневной отповедью — и, признаваясь, Сора знает, что он имеет на это полное право. — Ты специально прячешься? Я знаю, что у тебя не было миссий за пределами деревни за последние несколько недель, но найти тебя не мог ни в одном из знакомых мест! — в порыве чувств Сэтоши крепко цепляется за девичьи плечи. И, если бы Сора не чувствовала вину за свое поведение, и, более того, за намеренное избегание лучшего друга — она непременно бы сбросила его руки, что причиняют боль впервые с момента знакомства. — Сэтоши, прости, не знаю, как так получилось, — пряча за улыбкой откровенную ложь, Сора не может не отметить, что успела соскучиться по нему. Его почти прозрачные глаза представителя клана Хьюга неизменно смотрят с теплотой и сейчас себе не изменяют даже вопреки тому, что он явно зол. — Но теперь-то ты попалась и не отвертишься, — он аккуратно разворачивается и, придерживая одной рукой за плечи, направляет Сору вдоль по улице, явно в сторону круглосуточного ресторана с барбекью. — Я должен убедиться, что ты в порядке, особенно после всех тех слухов о заходивших в гости Акацуки. — Это не… — она хочет сказать «не важно», хочет возразить, но одного быстрого взгляда хватает, чтобы вспомнить, что его ей не получится обмануть. Не получиться не потому, что он знает, а потому — что не хочется. Потому что Сэтоши тот единственный человек, что искренне заботиться о ней и, кажется, готов принять её даже без объяснений. Если бы случилось так, что у неё была бы миссия сродни той, что была последней для Итачи — она уверена, Сэтоши бы принял и простил её даже без слов пояснений, откуда на ней кровь. Он бы поддержал и старался помочь изо всех сил, потому что… Внезапно озаренная, Сора спотыкается на ровной улице, понимая — потому что он любит её. Так, как в детстве, и как ещё до недавнего — она была влюблена в Итачи. Вот только её чувство росло вместе с ней и неизбежно менялось, утихало, а у Хьюги — только крепло. Его взгляд не изменился за все те года, что они знакомы. Как только эта мысль посещает её — хочется отстраниться от бережных рук, чтобы ненароком не дать никакой надежды. Ненароком не подарить шанс — ибо больше всего ей не хочется стать его разочарованием. Но вместе с тем — чувствовать столь прямую физическую заботу бесконечно приятно, а временами слишком не хватает человеческого тепла. Не сведущая в таких ситуациях, Сора хочет просто ошибиться — ей же могло показаться? Вполне возможно, что после прощания с Итачи в ней что-то поменялось и её голова не в порядке. Что она видит то, чего нет. Она думает, что ещё пару метров и она точно отстраниться, отойдет на шаг и постарается следить за дистанцией — пусть никогда об этом не заботилась и находиться вблизи к Сэтоши ей всегда казалось правильным. Один шаг, второй… И она останавливается, так и не успев отстраниться. Среди любителей ночных развлечений в конце улицы она видит Саске. Как заметила без концентрации на сенсорных ощущениях — сама не знает, но не почувствовать его прямой взгляд сквозь всех снующих людей не получилось бы и при желании. — Извини, — без раздумий, не глядя в глаза, просит она, даже не повернув головы. — Извини, Сэтоши, но я сегодня не могу. Мне нужно кое-что сделать. — Если ты просто не хочешь говорить о… — Нет, — уверенно обрывает она. — Мне действительно нужно сейчас уйти. Действительно нужно — потому что лицо Саске не сильно отличается от повседневного всегда хмурого, но в его глазах появилось что-то новое, что Соре видно даже с большого расстояния, что-то отдающее ледяной тьмой — и он явно ей полностью поддался. — Ладно, но если ты соберешься сделать какую-то глупость… — Если соберусь сделать какую-то глупость, я обязательно тебя предупрежу, — вновь не дав договорить, Сора наконец поворачивается к нему лицом. Найдя в её взгляде какие-то ответы для себя — Сэтоши просто кивает. Чувствуя, что именно сейчас никто посторонний не должен стать свидетелем их разговора, Сора, прежде чем сорваться с места, вновь смотрит на Саске и незаметно кивает в сторону — туда, где на самой окраине их полигон. Она, быстро продвигаясь по крышам домов, не оборачивается, точно зная, что он придет на нужное место. — Что-то случилось? — спрашивает Сора сразу, как только Саске выходит на залитую звездным светом поляну. И совсем не удивляется лаконичному «хм» в ответ — действительно, глупее вопрос придумать было бы сложно. Но уточнять о всем известной встрече двух последних выживших Учиха у неё не поворачивается язык. Если захочет — скажет. Но сама она не уверена, что готова услышать больше об их встрече, не уверена, что хочет знать, какую технику Итачи применил на своём брате, после которой тот не мог вернуться в сознание, пока в деревню не пришла Цунадэ Сенджу и не использовала своё целебное дзюцу. — Кто это был? — вопрос Саске внезапен и непонятен — почему он вообще спрашивает? Ей хочется также отзеркалить ответ и выдать простое «хм», но отголоски совести её вовремя останавливают. — Мой лучший друг, мы были в одной команде. Саске устремляет на неё долгий взгляд, под которым становится неуютно — от него хочется спрятаться. На эти секунды забывается, что Саске младше и, по идее, менее опытный шиноби. Именно сейчас Сора теряет последние сомнения в его силе и потенциале. Единственное, что остается непонятным — откуда такая реакция на её слова? — Друг? Странно, что, когда ты приходишь сбросить напряжение на полигон, я ни разу не видел его с тобой. Сора теряется, не понимая, при чем здесь Сэтоши, почему они вдруг говорят о нем. Она моргает, но картинка перед глазами не меняется. И, решив, что не готова к подобным странностям, она ничего не отвечает. — Ты об этом хотел поговорить? — Сора вскидывает бровь и скрещивает руки на груди. — Или мне показалось, а ты просто засмотрелся? — с хитрой улыбкой, спрашивает Сора, прекрасно понимая, что легкой провокацией легче всего разговорить Саске. — Хм, — он прикрывает глаза, на мгновение хмурится, будто одергивает себя. И когда вновь смотрит на неё — он почти прежний. — Ты обещала мне тренировку. Следующий раз настал. — Да, думаю, небольшой спарринг будет кстати, — соглашается, игнорируя то, что уже давно стемнело, что короткое кимоно на ней совсем не подходит для тренировок, а несобранные волосы, лежащие белыми волнами на лопатках, явно будут мешаться. Но согласиться сейчас кажется очень важным. Спарринг получается странным с самого начала. Они выполняют стандартные разминочные выпады, сражаются по давно знакомым схемам, но не заметить, что все атаки Саске стали другими — нельзя. Он не стал искушеннее в кендзюцу и не приобрел новых навыков, которые могли бы удивить, но та сила, с какой он наносит каждый удар — она изменилась. Будто напиталась мощью от внутренних эмоций. Словно всё накопившееся, изгнившее, приправленное возросшими чувствами от встречи с братом — всё это обретает свою силу, питает саму чакру и выходит наружу в каждом ударе. И единственное, что тормозит Сору от того, чтобы остановить этот необычный спарринг — нежелание Саске искренне навредить ей. Она, впервые за сегодня почувствовав опасность от него, не может не заметить, что в последний момент он тормозит собственную руку, блокирует собственные мышцы, что будто сами хотят выйти за рамки кендо, просто чтобы нанести больший урон. Когда черные глаза на мгновение загораются красным, Саске отпрыгивает в сторону и тратит несколько секунд, чтобы перестать морщиться**. — Закончим? — она не решается подойти или предложить помощь, ощущая незримую преграду — нежелание Саске, чтобы она была ближе. И дело не просто в метрах между ними. — Да, — он отдает ей свой тренировочный меч, вызывая удивление. Видя приподнятые брови, Саске отвечает на безмолвный вопрос: — Меня не будет некоторое время в деревне из-за долгой миссии. Так что тебе придется найти себе нового спарринг-партнера. И Сора как-то сразу понимает. Ведь они обычно не прощаются, не предупреждают о миссиях, не договариваются на будущее. Все их тренировки либо случайны, либо спонтанны. И сегодняшнее поведение Саске, его взгляд, еле сдерживаемая сила, напитанная гневом. И его последние слова. Всё это говорит об одном. А она давно научилась понимать представителей клана Учиха, когда они прощаются. Ей хочется сказать «Мне можешь не врать» или «Мне незачем кому-то рассказывать», хочет спросить — куда? Но просто молчит. Понимает, что возможно, скорой встречи не будет — может произойти слишком многое. Но она будет скучать по тем вечерам, когда они общались без слов и достигали почти полного понимания. Даже если так казалось только ей. — Делай, что считаешь правильным, — Сора прикладывает усилия, чтобы выглядеть как обычно, чтобы губы улыбались. И спасибо Итачи за тренировки. Саске же выглядит удивленным. Он щурит глаза, всматривается в девичье лицо, ища там подсказки — неужели она знает? Ведь на обычную миссию с такими словами в напутствие не отпускают. — Только не пожалей потом, Саске. Он одаривает Сору долгим взглядом и кивает, всё пытаясь не спрашивая узнать, как она поняла. Когда он почти скрывается среди деревьев, росших вокруг полигона, Сора не сдерживается и кричит ему в спину: — Скоро увидимся, Саске! И она уверена, что прежде чем его фигура полностью прячется в ночной темноте, она видит, как Саске оборачивается полупрофилем, а на его губах явный намек на улыбку (где несомненно прячется благодарность за принятие).

***

Глядя на все свои пожитки — становиться немного смешно и грустно. Но, тем не менее, чем меньше у неё вещей — тем лучше, ведь не придется мучиться выбором и решать, что нужнее, а что можно оставить. Сора не берет любимый комплект шиноби, состоящий из темных штанов и водолазки — по ним слишком многие смогут понять, что она из Конохи. Свой выбор она останавливает на двух укороченных кимоно, длинною чуть выше колена, из-под подола которых не видны шорты из сетки, — темно-зеленое прячет в свиток, а черное надевает. Волосы завязывает черной резинкой в низкий хвост, давая передним прядям свободно обрамлять лицо. Оба меча крепит за пояс с двух сторон, чтобы удобно было выхватить, при надобности, обеими руками. Прежде чем покинуть свою квартиру, она задерживается на своем отражении в зеркале, и с удивлением отмечает, что впервые уверенно может сказать, что нравится себе. Не потому, что в её внешности что-то вдруг изменилось — глаза, подчеркнутые черными стрелками ресниц, всё такие же тёмные, с зеленью на дне, бледная кожа и белые волосы. Ничего в ней не поменялось с последнего взгляда в зеркало. Но в то же время — Сора себе нравится. В выражении глаз, в чертах лица — появилось что-то новое, что-то полное решимости. Так, сквозь подавленную боль, выглядел Итачи, когда уходил из Конохи пять лет назад. Неделю назад также выглядел и Саске, идя на поиски силы, переступая границу деревни. Так выглядит и она, точно зная, что больше не может находиться в месте, где за фасадом мирного поселения скрываются километры лжи во благо, и океаны грязи вперемешку с кровью неугодных. Все её вещи — в свитке, мечи — в ножнах, близкие — в сердце. Сейчас так — правильно. За час перед рассветом Сора варварски проникает в комнату Сэтоши и ей даже не приходится его будить. А ему хватает одного взгляда, чтобы ей не приходилось объяснять, почему она здесь. Хьюха не может не хмуриться, его светлые глаза судорожно пробегаются по Соре, пытаясь то ли запомнить, то ли зацепиться за что-то. И, когда он встает, Сора интуитивно напрягается. — Ты вернешься? — Не знаю, — абсолютно честно отвечает Сора. И её ответ служит спусковым сигналом. Сэтоши подходит совсем близко, смотрит с надеждой и неуверенностью. И, пусть раньше она с таким и не сталкивалась, Сора на подкорке понимает, что будет дальше. — Сора, если позволишь, я… — перебивать друга, кажется, вошло в привычку. Сора не дает ему закончить предложение — она пальцами прикрывает ему рот, ощущая подушечками мягкость чужих губ, и от неожиданности Сэтоши замолкает. Она не хочет слышать его признание — а это определенно было оно, она видит это в глазах. Сора раньше видела это в собственных. Не хочет произносить отказ, если он попросит уйти с ней — ей тоже будет больно, но согласиться она не сможет, ведь это не Сэтоши гонит что-то изнутри вон из Конохи, это только её путь. Она не хочет слышать ничего из того, что может говорить человек с таким выражением лица, с такой нежностью и любовью во взгляде — ведь если услышит, это неминуемо наложит на нее ответственность за его чувства. Она любит Сэтоши. Но не так. Возможно, недостаточно. Она боится и поддается этому чувству, поступая осознанно, трусливо перебивая его. — Не будем прощаться. Ведь мы точно увидимся еще, — и поддается вперед, крепко обнимая друга за плечи, чувствуя даже сквозь слои одежды как сильно стучит его сердце. Сора извиняется лишь мысленно. Она, не оборачиваясь, уходит из Конохи за несколько минут до того, как небо начинает сереть в предрассветных сумерках.