Женишься — поймешь.

У Дотторе восемь любимых кошек. Двое счастливчиков, наряженных в вязанные свитерочки, обитают в «домашней» Снежнайской лаборатории, часто отсиживая своими телами ноги ученого. Их опекает оригинал, изредка и крайне неохотно расставаясь с ними, оставляя на попечительство у восторженных подчиненных. Еще две кошки — смахивающие, по мнению Люмин, на морщинистых упитанных крыс, — живут сейчас временно в его личном кабинете Академии, где месяц вместе с ними в обнимку почивает сам оригинал. Когда она неделю назад ночью зашла к нему, элегантно покачнувшись на ветке и вспорхнув в кувырке в окно, эти две избалованных мымры одновременно зашипели на нее как на вражиню. Люмин была уверена, что они продолжают уничтожающе сверлить ей спину своими янтарными глазищами, пока Дотторе гладил и покрывал мокрыми поцелуями ее плечи. Впрочем, эти голые злые девицы ее мало интересовали — в тот момент она была такая же голая и злая. Ну, спустя какое-то время уже и не такая уж злая. Троица одинаковых белых пушистых барышень делят быт друг с другом в Фонтейне — за ними охотно вызвался ухаживать самый спокойный и умиротворенный срез из доакадемического прошлого. Она мысленно поставила звездочку рядом с пунктом о визите Гидро-региона; хотелось по прибытию туда навестить его и кошек, которые хотя бы на себя было похожи. Не то, что эти твари страшные… Последний кот жил с пост-академическим клоном на границе между Мондштадтом и Ли Юэ. Люмин в какой-то момент даже не поверила сказанному оригиналом — уж больно сомнительным казалась ей вероятность того, что она, Величайшая Путешественница, пропылесосившая каждый угол вдоль и поперек в этих регионах, пропустила его домик. Рано утром она договорилась с Паймон, что вернется ближе к вечеру, и телепортировалась на ближайшую к дому среза точку. По пути до него она собрала немного заоблачного перчика, свежих цветков-сахарков и подстрелила дикую утку, отправляя все в инвентарь. Ей хотелось угостить нелюдимого клона чем-нибудь из домашней кухни. Единственному Дотторе, с которым она была знакома и за которым она была, пардон, замужем, оригинальному и первозданному, нравилась ее стряпня. Всему Тейвату она нравилась, то была не новость, что уж там. Но почему-то схлопотать ужин когда ты не на задании, а в импровизированном отпуске по случаю успешного спасения очередного клочка земли в гостинице, пока ужасающе опасное и несущее только разруху Дендро-региону нечто еще сладко спит в твоей спальне, было приятнее. Небольшой дом располагался буквально если не на территориальном пересечении двух регионов, то очень близко к этой географической невидимой черте. Люмин эксперимента ради даже смерила пространство элементарным зрением: перед ней вырисовывалось почти чёткое рассечение между энергией гео и анемо. Домик представлял из себя скромное, но уверенно опрятное строение, явно перекупленное у какого-то из ранних переселенцев, сбежавших от гнета Ужаса Бури в страну с более благоприятным на тот момент климатом. Люмин хотела было посмеяться, что своим вмешательством в круговорот событий этого мира, возможно, оказала клону Дотторе услугу — после ее триумфальной победы над драконом и возвращения жизни Мондштадта на круги своя, эта недвижимость перешла ему в руки явно за бесценок. Люмин сдержалась — все-таки она пришла в гости, — и, поправив платье, скромно постучалась. Дверь чуть погодя открылась, и из мрака помещения на нее воззрились два красных глаза, пылающих как угли в костре, разведенном на ночь. Затем существо бледное и высокое с мятными кучерявыми локонами по плечи сделало шаг на свет к ней — и с первым лучом в глаза тут же болезненно сощурилось, прикрывая лицо козырьком из тонких пальцев. — Здравствуй! — Люмин исполнила небольшой книксен и, наклонив голову на бок, доброжелательно поинтересовалась, — Ты ведь знаешь, кто я такая. — Охренеть. Жена, — автоматически выдал срез. Его лицо на какое мгновение чуть разгладилось, чтобы через секунду снова обрести раздражение, — Наша или его отдельная, мне все равно. Люмин хохотнула, подпрыгнув на месте — ей было просто не описать словами как любопытно подружиться со всеми «частями» ее супруга, и каждое слово вызывало в ней незамедлительную реакцию абсолютного восторга. Тот юноша, что стоял перед ней… Определенно был каким-то эквивалентом нынешнего Дотторе, или правильнее будет сказать, что это в нынешнем Дотторе, в настоящем, был отголосок этого сердитого злюки. Дотторе, так и стоящий перед ней, атакуемый солнечным светом, этот восторг не разделял. Его такая странная реакция даже, казалось, слегка задела. — Ну и что тут смешного? — Ох, если бы я могла объяснить… — Люмин весело отмахнулась и резво тут же протянула ему руку для рукопожатия. Дотторе почти в ужасе отшатнулся от ее жеста как от огня. Девушка растерянно и обеспокоено сморгнула, не ожидая такого. Срез догадался, что от него требуется; успокоившись, вяло и с явной опаской пожал ее протянутую кисть, задерживаясь всего на долю секунду в тепле ее маленьких пальцев. Тут она и заметила, какое старательно скрываемое разочарование промелькнуло в алом вареве пустых глаз, когда рукопожатие закончилось, и ей стало чутка легче. Дело в том, что у кое-кого она уже видела подобный взгляд. Таким в отсутствие маски ее смеривает муж, тоскливо поеживаясь в кровати, когда она торопливо одевается, параллельно объясняя суть своей спешки из-за нового неотложного задания. Мысль ее оборвалась, потому что в следующую секунду, мягко потеревшись сначала о его, а потом и о ее ноги, появился тот самый последний из восьми котов любимец — черный, в белых умилительных носочках и смешным розовым носом, делающим морду детской и слегка недалекой. — Я же рассказывал тебе про своих котов. Вот еще один, — Дотторе поднял его на руки, всучил животное Люмин и пропустил обоих к себе, — Ты пришла убедиться, что я не врал? Точнее, если тебе удобно, то «он» рассказывал, «он» не врал. Девушке пришлось чуть-чуть затормозить, чтобы понять, кого он имеет в виду. — А как удобнее тебе? — Люмин обернулась, чтобы посмотреть на его лицо, но то было скрыто за завесой из густых голубых волос, пока он возился с дверью. В прихожей, и, как подумалось Люмин, во всем доме были комфортные срезу потемки — свет едва ли пробивался сквозь плотно задернутые шторы. Свечи в люстре под потолком не были зажжены, только подсвечник с семью подставками на столе мог похвастаться единственным огоньком, самым левым справа. Вокруг лежали какие-то исписанные знакомым почерком бумажки, открытые книги и две чернильницы. Люмин знала, что Дотторе был амбидекстром, поэтому даже при ней иногда задумчиво перекидывал перо из одной руки в другую, а чтобы не теряться в пространстве раскупоривал перед началом работы всегда два бутылька. — Мне все равно, — отозвался Дотторе, проходя и занимая свое место, но не торопясь приниматься за работу. — Разве корректно, — Люмин поцеловала кота в мордочку и отпустила с рук, чтобы подсесть на ближайший к срезу, — …вас разделять? Дотторе подпирает щеку рукой и на секунду прикрывает глаза, будто о чём увлеченно размышляет. Когда открывает, говорит, озябло поводя плечами. — Он сказал как хочешь, — он снова замолчал, смотря в пустоту, а потом сморгнул и перевел взгляд на нее, почти улыбнувшись глазами, — Они все тоже. Тебе жаркий привет из Натлана. — Ему…— Люмин запнулась и тут же исправилась, — Тебе тоже привет. Наверняка же неприятно, когда через тебя так разговаривают, будто ты птица почтовая… — Нет, — покачал головой срез, обнимая себя за плечи, — Ты все время говоришь только со мной. У меня одно сознание, просто делится оно на несколько оболочек. Он как-то тоскливо поджал губы и тут же распрямился, перехватывая перо, и скороговоркой договорил окончание. — Просто чтобы ты не путалась, я себя разделяю, я же понимаю, что это сложно и жутко! — Не надо, — прервала его Люмин просьбой, задумчиво накручивая на палец светлую прядь, — Мне правда несложно. И вовсе это не жутко. Это удивительно. Это же надо уметь делать такие вещи! И что даже не смотря на то, что ты один, твои оболочки самые разные. Вот эта, например. — Ничего мы не разные! — обиделся срез, — Это всегда я, просто в разное время моей жизни! Думаю, это что-то вроде нескольких зеркал, разбитых в разных местах и расположенных перед одним человеком. Во всех них отражается один и тот же человек, но сколы создадут иллюзию, что он искривлен в каждом по-разному. Однако если бы этих трещин и сколов не было, человек во всех зеркалах отражался одинаково. — Потрясающе, — прошептала Люмин, и срез посмотрел на нее почти радостно. Девушка просто не могла не сдержаться и не устроить маленькую шалость после таких щенячих глаз, — То есть, все оболочки делят и мысли тоже? И видят все глазами друг друга? Ты же просто так говоришь… Ну, будто сам видел, сам слышал, сам присутствовал. Возникла пауза, во время которой эмоция счастья медленно стерлась с лица среза, и он, почему-то раскрасневшись, принялся неловко вертеть в руке перо. — Да, — он заметно смущался с каждым новым поворотом пера, но из-за всех сил старался выровнять голос и вернуть ему прежние раздражение и отсутствие интереса, — Насчет зрения… Если потребуется, то да. Конечно. Как же мне работать если… Если я не могу видеть, чем занимаются остальные… Кхм. Оболочки. Мои. Люмин улыбнулась почти кровожадно. Ну попались все разом. Точнее он один попался. — А все-все мысли? И вообще каждый может увидеть, чем занимается другой? — Но ведь… — Дотторе взглотнул и поднял на нее полные мольбы прекратить этот допрос с пристрастием глаза, чтобы ему не пришлось произносить никаких подробностей вслух перед ней, — Нет никакого «другого». Это всегда я! — Так да или нет? Он испуганно хлопал на нее глазами, а когда та резко встала, возвышаясь над его столом угорающей фигурой с отточенными резкими тенями чертами, он чуть со стула назад не грохнулся. Она медленно обошла стол и, когда приблизилась, протянула руки к его лицу. Он зажмурился. Но уже через секунду удивлённо распахнул оба глаза, когда почувствовал, как его гладят осторожно по щекам. — Из какого же времени этот срез? — тихо спросила Люмин, медленно выводя дугу большими пальцами под глазами. — Не из самого лучшего, — так же шепотом уклончиво ответил Дотторе, не расслабляясь, и смотря на нее так затравленно снизу вверх, что Люмин стало немного стыдно. Она забылась. Этот зубастый юноша только в будущем научится отражать ее агрессивный флирт, даже умело сотворять из него приятную затравку-прелюдию, а сейчас он остается тем, кем был знакомый ей Дотторе, после того как его выгнали сначала из родного края, а потом и из ставшей новым домом Академии. — Ты ощущаешь все так, как ощущал бы тогда? — Можно и так сказать. И реагирую так же, — Дотторе мог на этом остановиться, но, все же, облизнув пересохшую верхнюю губу, добавил, чуть дыша, — Мне важно помнить всё, что было. Поэтому я здесь. — Ты бы позволил тогда себя поцеловать? — Нет, — честно ответил он. Люмин понимающе улыбнулась. — Тогда не буду. И тут срез посмотрел на нее так разбито и отчаянно, что на секунду ей показалось, что он вот-вот разрыдается. Этого не произошло; он накрыл ее руки своими и легонько сжал. — У меня одно сознание, пусть даже оно стучит несколькими сердцами. И все они принадлежат тебе. Во всех моих телах. В любом из них. — Значит, можно? — Люмин внимательно смотрела в пустые алые глаза, стараясь представить, как сейчас внимательно за ними наблюдают остальные срезы и что они, будучи физическим олицетворение пережитого в разное время опыта, думают о происходящем. И что в эту минуту думает настоящий Дотторе, оставшийся в Сумеру. — Можно, — наконец разрешает ей срез, и она наклоняется к нему, чтобы мягко прижаться к его губам своими. Он подается вперед, обнимая ее за плечи, и девушка, жадно притягивая его за лицо к себе, не прекращает поцелуй, пока не оказывается полностью на нем, седлая ноги. — П-подожди! — почти взмолился он, перехватывая ее руки, когда она принялась расстёгивать его рубашку, — Ты точно осознаешь, что делаешь? Люмин останавливается, поднимает на него глаза и удивленно смотрит на него снизу вверх. — Ты хочешь сказать заниматься с тобой любовью в разных телах — измена? — Нет! То есть… Нет, конечно нет! Но ты правда этого хочешь? Ты принимаешь нас всех, — срез сейчас имел в виду наверняка всех себе подобных, кроме оригинала, и это явно вводило их всех там в ступор с такого покорного смирения, — И не разделяешь? То есть… Для тебя это нормально?! — Кого «вас»-то? Мы с тобой женаты, Дотторе, — она нежно проводит по его волосам, — И ты мне очень-очень нравишься, — она осознанно выделяет «ты», обращаясь будто как отдельно к срезу, так и к каждому из них, — Любым. С любыми трещинами и сколами. Потому что в зеркале я всегда буду видеть только тебя, каким бы битым оно не было. Понимаешь? Дотторе так и продолжает сжимать ее руки, когда она мягко подается вперед, боясь вспугнуть его. — Ну почему мы не встретились раньше… Люмин знает, что это говорит ей не срез, с которым она сегодня впервые встретилась, а сам Дотторе. Это голос его сознания, скрепляющего мысли и чувства всех физических оболочек, и то, сколько искреннего сожаления и скорби слышится в нем дает понять, что все они действительно неразделимы. Он един. Это бесспорно его тоска по упущенному шансу встретиться с путешественницей до оставленных на гладкой поверхности серебристого зеркала паутинок трещин. Сцеловывая тихие вздохи среза губами, она ловит себя на мысли, что если бы ей подвернулась удача отмотать время назад, она обязательно бы навестила брошенного людьми и богами на произвол жестокой судьбы юношу со злыми алыми глазами и отросшими ниже плеч кудрями. Может, он бы и не позволил себе помочь, как боязливый раненый зверь зубоскалился бы на ее руку, так и не разглядев в ней ласку. Но вдруг, проснись Люмин лет на двадцать раньше, их пути бы так же пересеклись, и была бы возможность если не избежать образования, то хотя бы вовремя заклеить появляющиеся сколы? Дотторе в этой оболочке кажется громче; и он заваливает ее на стол, и чернила пахнут так едко-едко приторно, и нос ее чешется от непривычно длинных волос, когда она утыкается ему в шею и тихо восхищённо вздыхает, и они снова целуются смазано и горько, и он тихо плачет над ней, роняя крупные слезы ей на лицо, будто совершил что-то ужасное и непростительное, когда кончает, и ему так больно и плохо; она видит по глазам, и он прижимается к ней с такой трогательной искренней юношеской нежностью, какая бывает только, если человек вдребезги. Люмин беспрерывно гладит его по волосам, плечам, спине. Снова возвращается к идее возможности отмотки времени назад на двадцать лет. Только теперь ей хочется лично прирезать всех, кто посмел сотворить это с ним. Ее останавливает только одно. Когда она встретилась с оригиналом, а через некоторое время по уши влюбилась в него, она еще не знала и не замечала, сколько этот человек пережил за свой век; как это пережитое едко вплелось в него, и создав мужчину, с которым она захотела и решила быть. Значит ли это что-то глобальное и метафизическое, вроде какой-то судьбоносной последовательности в сценарии этого мира? Неужели этот круг хождения по мукам замыкается только при условии поздней встречи Люмин и Дотторе? И возможно ли что-то исправить сейчас? Ведь какими бы реальными не казались срезы, это всего лишь мёртвая память о прошедшем, запечатанная в плоти в крови. Их тела не растут и не стареют, в отличии от оригинала, их воруют из прошлого в качестве дополнительных рук, и поэтому они никогда не познают настоящего. Но их общее сознание, заполняющее каждую голову дух как сосуд… Настоящий, живой и первозданный Дотторе существовал здесь и сейчас. У него было восемь любимых кошек, и ему хватало рук ухаживать за каждой. У него было около десяти лабораторий и учреждений в разных регионах, и он мог спокойно находиться в них одновременно. У Дотторе была одна любимая женщина, и она могла податься в любую сторону света, зная, что он обязательно встретит ее на месте.

***

Когда она появилась в Сумеру у южного телепорта, Дотторе, облокотившись спиной на тонкую спицу не поддающегося изучению древнего устройства, ждет ее вместе с ворчащей Паймон. Та, конечно, напустилась на Люмин сразу же и без торгов: девушка действительно припозднилась, и они не успели сходить туда, куда хотели вместе, а ночью выдвигаться Паймон наотрез отказалась еще заранее. — Может, ты хотя бы с ней поговоришь?! — воскликнула сердито малышка, подлетая к Дотторе и дергая синий бант его атласного шарфа, — Тебе вот не интересно, с кем кроме нас может шляться твоя благоверная?! Он как-то растерянно и невпопад пожимает плечами, а после смотрит прямо на Люмин. В глазах его читается такая концентрация любви и благодарности, что девушка не может не ответить ему улыбкой. — Да мы сегодня с ней уже наговорились. Она ж со мной была. Не обращая внимание на яркую реакцию недоумения у летающей спутницы супруги, он подходит и ласково треплет девушку по пшеничным волосам, а после наклоняется к ее уху и коротко обжигает его шепотом. — Спасибо.