Презренная месть

НЕРЕЗЗА

      В ушах шумело. Несмотря на наушники, звук вертолёта словно сверлил стенки черепа и медленно разъедал мозг. Я сидела, вцепившись ногтями в жёсткую поверхность ремня безопасности, с болью в сердце наблюдая за тем, как выглядит Пантеллерия с высоты птичьего полёта. Зелёный островок с потухающими ночными огоньками уже оставался вдалеке, и теперь мы находились лишь над тёмными глубокими водами. Беспокойное, совсем шумное море словно отображало тот шторм, что сейчас так же яростно бушевал внутри меня. Казалось, через призрачное мгновение волны обретут небывалую мощь и одним лишь потоком поглотят в себя вертолёт. Хотя... возможно, мне и не казалось. Возможно, об этом молилась я сама. Этторе сидел совсем рядом. От него исходило обжигающее тепло, хотя он всегда казался мне айсбергом, невозмутимым и бесчувственным. Возможно, я никогда не забуду это ощущение, которое испытывала только в его присутствии. Только рядом с ним. И всё же, неизбежное стоит принимать достойно. Я старалась не смотреть на него, всеми силами, всем тем, что осталось во мне от былой стойкости, но сам Этторе не отводил пронзительного взгляда от моего лица. Я будто кожей ощущала на себе лёд и пламя этих серых глаз. И чем дольше он смотрел, тем больнее мне становилось. Мы оба ждали и ненавидели предстоящую разлуку. Оба хотели и одновременно страшились этого. Без обещаний встретиться через год или пять лет. Оба знали, что это расставание навечно. Что уже ничего не изменить. И покинув его, я сожгу все мосты, а он останется там, в туманном и блеклом прошлом. Моя семья и его, возможно, спустя десятки лет придут к миру, и когда-нибудь действительно воцарится то самое шаткое равновесие. В это верилось с невероятно большим трудом. Но я знала, что если это и случится, то очень не скоро, и Амато, как и Паскуале, находясь в здравом уме, никогда не простит уже произошедшие смерти. Незаслуженные потери. Как и я не прощу им убийство моего отца. Я не сумела убить Этторе. Но я его не простила. И никогда не забуду то, что он сделал. Он забрал жизнь моего родного человека. И совсем не важно, какова была цель и чем он на тот момент руководствовался. Он убил моего отца. Превратил мою маму во вдову. Лишил меня семьи. Этого было более, чем достаточно для того, чтобы смириться с расставанием и больше не сожалеть о том, что нам так и не суждено быть вместе. Принять. Отпустить. Но это так больно – отпускать. Выбросить из жизни – да, возможно, но вырвать из сердца, души и памяти — очень больно и тяжко. Почти невозможно. Есть вещи, что покоряются нам, подобном холмам, которые не склоняются. Мы не должны были встречаться. Лучше бы оставались незнакомцами, знающими лишь имена друг друга. Случайными прохожими, которые бросят друг на друга беглый взгляд и забудут об этом в то же мгновение, отбросив как неуместную мысль. Когда-нибудь, возможно, сыновья Амато и Паскуале зароют топор войны. Когда нас здесь уже не будет. Когда всё отцветёт и погибнет. Когда станет слишком поздно. На самом деле это было большим риском для Этторе – вступить на территорию Ндрангенты. По мере приближения к острову... его взгляд ожесточался, а шрам на лице становился всё глубже и чётче. Я замечала и чувствовала, как он напряжён и ожидает нападения, словно хищник, притаившийся за укрытием в гонке за добычей. И тело, будто пружина, готовилось к этому отпору. Разумеется я помнила, что когда-то на него напали именно солдаты моего клана. Что глубокий шрам на его лице был оставлен именно ими. Что он едва выжил, и ни на мгновение не забывал об этом. Жажда мести в нашей крови. Мы родились в этом порочном круге и нам свойственно желать того, чего другие люди бы опасались. Таков наш удел. — Высадите меня здесь, — решительно подала я голос, когда увидела хорошо знакомые и освещённые улицы. Странно. Словно я была здесь много лет назад, почти десятилетия, а не всего лишь один месяц назад. Словно всё покрылось толстым слоем пыли, зачерствело и совсем позабыло о том, что я жила здесь с рождения и никогда не знала Пантеллерии. Ни моря, ни ветра. Зелёное и серое, каменистое и глухое. Но такое родное. До боли родное. Моя земля. Мой клан. Моя кровь. Да, не кровь определяет семью. И уж точно не судьбу. Но кровь – наше всё. Я из Ндрангеты. Он – Катанези. Этим всё сказано. И хотя я вернулась домой... Я не выполнила свой долг. Я подвела своего Капо. Я не убила Этторе. Эта мысль, мой позор и поражение, не исчезала, не выходила из головы, стучала пугающе громкими молоточками в висках. Я возвращалась побеждённой и разбитой. Во имя любви, мести, судьбы... Так ли этому было суждено случиться? — До самого дома, — коротко велел Этторе. Я наконец-то соизволила повернуться к нему и собрала остатки мужества, чтобы заглянуть в эти самые глаза. Во мне что-то мучительно дрогнуло. — В этом нет никакой необходимости. Я знаю дорогу. На моей земле меня никто не тронет. Тебе не стоит здесь находиться. Солдат, сидящий впереди и явно находящийся на взводе, лишь кивнул. Даже его поза выдавала напряжение и опаску. Им не место на территории Ндрангеты. Рискованная затея. Они могли развязать войну лишь тем, что вступили на запретные земли. Удивительно, что Амато позволил Этторе забрать меня. Или же Этторе не сказал об этом никому? Тогда это самое настоящее предательство. Он жертвовал многим. — Так будет намного лучше, Консильери. Высадим девушку на крыше этого холдинга. Этторе помолчал некоторое время, глядя на меня, внимательно изучая выражение моего лица, а затем кивнул. Я выдохнула, готовясь к возвращению домой. Ладони вспотели, но тело было ледяным. Словно сейчас уже зима, и метель унесёт меня, как только мы высадимся. Нельзя оттягивать неизбежное. Нельзя. Вот и всё. Сейчас всё закончится. Мы больше не вернёмся к прошлому. Время не лечит, но поспособствует тому, чтобы мы жили дальше, но уже друг без друга. Наконец, шум умолк. Приземлились. Сняв наушники, я спрыгнула вниз и глубоко вдохнула сухой воздух. Постаралась проигнорировать своё участившееся сердцебиение, когда следом за мной с вертолёта спустился и Этторе. Полная луна отбросила на земле его высокий силуэт. Его широкие плечи и идеально уложенные волосы. Ни одной небрежной пряди. Ни единого изъяна. И этот шрам на лице... Даже он словно всегда был на нём. С самого рождения. Всю дорогу я была настроена гордо уйти, даже не обернувшись назад, но сейчас силы разом покинули меня. Гордыня треснула под напором чувств. Прежняя жёсткость куда-то испарилась. Руки и ноги онемели. Это ведь была наша последняя встреча. Разве могла я молча уйти? Я медленно повернулась к нему, с трудом превозмогая горечь в горле. Глаза горели от непролитых слёз. Но нужных слов я так и не нашла. Этторе подошёл ко мне сам. Порывисто, быстро, чересчур резко. Обхватив мои плечи холодными стальными ладонями, рванул к себе и прижал к своему сердцу. Я прикрыла веки, вдыхая запах его тела. Он зарылся лицом в мои волосы. Ничего в нём не выдавало волнения. Только дыхание. А точнее, его отсутствие. Он не дышал. Стоял, уткнувшись в меня носом, всем своим существом, но совсем не шевелился. Тело будто мрамор, каждая мышца напряжена. От него пахло морем и солью. Спустя минуту, я медленно обняла его в ответ. Коснулась широкой спины, медленно прошлась кончиками пальцев до самых плеч и обхватила крепче, пытаясь запомнить, сохранить в памяти это ощущение. Эту близость. Ласкать и держать любимого человека в своих объятиях – я знала, что позже буду сильно тосковать по этому. Эмоции затопили разум. Бог мой, подумала я. Не дай мне сломаться. — Береги себя, — невольно вырвалось из моих уст. Так неожиданно. — Беречь себя для кого? — хрипло спросил он. Я не сумела дать разумный ответ. Только покачала головой, уже не сдерживая слёзы. Они намочили рубашку Этторе. — Ненавижу нас обоих. Он провёл ладонью по моим волосам, поглаживая, успокаивая. Это и делало его всегда мужчиной, всегда Этторе. Он был горд, но так спокоен, так надёжен. Даже переполненный чувствами, злостью, гневом – он всегда дарил мне успокоение. — Ты вправе ненавидеть меня. А я был безумно счастлив эти дни с тобой. Раньше не был... – его голос, севший и охрипший, причинил мне такую боль, что захотелось остаться в его объятиях ещё пару сотен лет. Я подняла голову. Медленно провела кончиками дрожащих пальцев по его лицу. Подбородку. Скулам. Глазам. Шраму. Он прикрыл веки, пока мои пальцы бежали по его лицу, силясь запомнить на всю жизнь эти черты. А когда Этторе вновь открыл глаза, то они заблестели при свете полной серебристой луны. Мои щёки внезапно обожгло. Горячие слёзы. Почему же такие горячие? Потому что внутри самое настоящее пекло? Его глаза вдруг сверкнули. Гневом, протестом. И я поняла: он меня не отпустит. — Нерезза. — Этторе... — Я люблю тебя. Я очень сильно люблю тебя, — горячий злой шёпот в мой висок, полный отчаяния и одновременно решимости: — Я не отпущу тебя. Нет? Я медленно улыбнулась, но промолчала. Этторе сжал мои щёки, вынуждая поймать его горящий взгляд. — Слышишь? Не отпущу тебя. Дай мне время, я решу дела и заберу тебя. Я вернусь за тобой, любимая. Любимая... Любимый. — "Это всё, чего я хочу от тебя. Чтобы ты была готова жить дальше", — напрягая память, повторила я его же слова. — Ты обещал, что отпустишь меня. Обещал, Этторе. Его голос будто треснул. — Я не могу... Простые слова. Их произносят миллионы раз, миллионы людей. Но не мафиози. Они не говорят, что не могут. Они не признаются, что им это не по силам. Никогда. Это гордыня и порок, это – признание в собственной слабости. Это – разрушение и уступка своим чувствам. Долг превыше чувств. А любовь для нас непозволительна. — Это не так. — Ты можешь делать всё, что хочешь, но я не буду отпускать. Я верю в твою любовь ко мне, Нерезза. Я с трудом сдержала первый накативший прилив слабости. Воздуха стало меньше. Мир сжался. Мир сузился. Мир разрушился. Так ли себя чувствуют те, кому суждено испытать любовь, но не суждено быть счастливым с этим самым человеком? Да, судьба любит злые шутки. Этторе заглядывал в мои глаза, ища в них ответ, желая, втайне умоляя об этом. Могла ли я забыть дольше, чем на минуту о том, что он со мной сделал? О том, как в последний раз выглядел мой отец, истекавший кровью несколько часов и погибший такой жестокой смертью? О том, что одной пули в голову было бы достаточно, но Этторе предпочёл продлить эти пытки? Зачем именно ты? Почему среди тысяч рук именно твои обагрены кровью моего отца? Странное чувство. Сначала любовь. А затем и ненависть. Они не сочетаются, их нельзя чередовать. Их союз отравляет сердце и разум. Это яд для меня. Это мучение. Я накрыла его тёплые ладони своими, чтобы резко убрать их от моего лица. Удалось преобразовать боль в злость, а печаль в желчь. Жестокость заполонила мысли, окрасила слова в чёрный. — Дай мне Бог дожить до того дня, когда Паскуале убьёт сначала твоих братьев, а затем и тебя. Дай Бог прийти на твою могилу и своими глазами увидеть, что мой отец отомщен, — процедила я. — В следующий раз я не окажусь так слаба. В следующий раз, когда ты придёшь ко мне, то найдёшь свою смерть от моих рук, Этторе. Уходи и никогда больше не возвращайся. Этторе взглянул на меня с такой болью в глазах, что я вздрогнула от силы этого взгляда и поскорее отвернулась. — Не говори так, пожалуйста. Не говори так, любимая. — Я говорю лишь правду. Уезжай отсюда. На этом и простимся. Жизнь за жизнь. Я сохранила тебе, теперь ты мне. — Нерезза, выслушай... В горле образовался болезненный ком. Сердце режет. И дышать... как же дальше дышать? Выражение лица Этторе разбило мою маску бессердечности. Стало жаль его. Стало жаль себя. С самого первого дня знакомства мне хотелось видеть его уязвимым. Хотелось видеть хоть какой-то признак того, что ему тоже бывает больно и плохо. Но Консильери всегда оставался непоколебимым и спокойным. Даже перед лицом смерти. Как же так получилось, что только сейчас... именно сейчас я сумела разглядеть в нём такого же живого человека, как и все остальные? С таким же сердцем и чувствами. И подобным умением любить и страдать. Я понимала его чувства, как никто другой, но меня убивало осознание, что я не смогла поступить иначе. Так бывает. Так суждено? Разве мы не властны над судьбой? Я с трудом сдерживала мучительный плач, разрывающий мне грудную клетку. Нужно было скорее прощаться. Чем дольше – тем больнее. В последний раз я потянулась и мягко коснулась его руки, сжав длинные пальцы. Этторе только и ждал этого. Схватился за моё запястье так, будто это было его спасением. Я с усилием убрала руку назад и взглянула на него с искренним раскаянием. — Очень жаль, что не получилось. У нас будут с тобой другие люди, но мы будем помнить друг о друге всегда. И любить? Поднялся лёгкий ветер. Я молниеносно развернулась и почти рванулась с места. Часть меня умоляла, чтобы Этторе не отпустил меня. Чтобы догнал, схватил, забрал с собой. Чтобы не отпустил. Но другая часть с трудом подавила её. Как и осознание, что он этого не сделал. Я спускалась по лестнице так быстро, что пару раз едва не скатилась вниз по ступенькам. Из-за слёз перед глазами висела мутная плёнка, а уши заложило, но когда я наконец-то выбралась наружу, то до моего слуха донёсся глухой шум отдаляющегося вертолёта. Я проводила его взглядом, пока он не превратился в едва видимую точку, а затем и вовсе исчез. И только тогда меня едва не разорвало на части. Я осела на землю, прикрывая рот рукой. Стало так холодно... Так невыносимо холодно. Что же делать? Что делать дальше? Отца нет. Этторе нет. Никого нет. И презренной мести... тоже больше не было. Сплошная пустота.

ЭТТОРЕ

      Амато обошёл стол, чтобы опуститься в соседнее кресло. Мы находились в кабинете Капо. Раньше он принадлежал отцу, сейчас же его не покидал Амато. В густом воздухе висел тяжёлый дым сигар. Из-за этого видение искажалось, казалось, что очертания мебели плывут перед глазами. В ушах шумело. Капо наполнил портвейном пустой бокал, стоявший передо мной. Я не стал отказываться. Коснулся пальцами вспотевшего стекла. Словно сквозь вату услышал голос брата: — Паскуале скоро объявится. Он удивится, узнав, что мы пощадили девчонку. — Мне это безразлично, — бросил я. В груди зияла дыра. Казалось, она расширялась с каждой минутой. — Остерегайся этого слова, — Амато сузил глаза. — Ты Консильери. Только затем мужчина. Только затем человек. Клан превыше... — Знаю, — я перебил его, отшвырнув бокал в сторону. Он не разбился, а мягко покатился по ковру. Белоснежный ворс жадно впитал в себя спиртное. Я поднял взгляд. — Клан важнее. — Как и семья. После недолгой паузы я ответил: — Она – моя семья. Минуту в кабинете царило молчание. А затем Амато раздражённо вздохнул и медленно поднялся с кресла. Деревянные ножки скрипнули. Его ярость была хорошо ощутима, чувствовалась даже кожей. Я хорошо знал своего брата. Ему не нужно было повышать голос или сжимать пальцы в кулак. Один лишь изменившийся тон его голоса выдавал гнев. — Приди в себя. Ни одна девушка не стоит того, чтобы так убиваться. — Адриана... — Ни слова, – он предупреждающе поднял палец. — Ни слова о моей жене. — Но ты ведь должен понимать меня, не так ли? – холодно спросил я, взглянув на него. — Нет, я не пойму, — Амато сощурился. — Я не любил предательницу, которая готова направить оружие в моё сердце. Не любил женщину, которая несла потенциальную угрозу моей семье. Он был прав. Он не поймёт. Никогда. Ему повезло. Ему чертовски повезло полюбить обычную девушку, не причастную к нашему миру. Повезло, что и она полюбила его в ответ. Повезло, что ничего и никто не помешал ему жениться на женщине, которую он хотел. Повезло, что он не убил её отца. Повезло, что он не вызывал у неё ненависть и отторжение. Капо сжал моё плечо и встряхнул. — Очнись! Открой глаза! Нерезза — часть Ндрангеты. Она служит Паскуале. Она – наш враг. Твой враг! Ты найдёшь сотни девушек, которые будут готовы умереть ради тебя, а не станут мечтать о том, чтобы ты гнил в сырой могиле. Ты найдёшь ту, кто не пойдёт против тебя. Ту, кто не зарежет тебя в постели. Ту, кто будет из нашей Семьи, и для которой будет честью именно служить клану, а не убить Консильери. — Нерезза не убила меня. — Но она пыталась. Этого достаточно, – с презрением бросил он. — Даю тебе несколько дней, чтобы ты взял себя в руки. Если не соберёшься, то тебе же хуже, Этторе. Не заставляй меня жалеть о том, что я дал добро на то, чтобы отпустить эту девушку на свободу. — Мне стоит благодарить за это Адриану, а не тебя. Она уговорила тебя. Амато отошёл от стола. Посмотрел в окно. Вечерело, сгущались сумерки. Скоро должен был хлынуть серый дождь. — Я бы дал добро в любом случае. Я знал, что иначе ты подставишь меня и весь клан, подведёшь всех, выкрав эту девушку. Мне не нужно, чтобы к старым слухам прибавились ещё и сплетни о том, что меня начали предавать даже мои родные братья. Матери и сестры мне хватило с избытком. Он был прав. Я бы сделал это ради Нереззы. Это было самое безнадёжное. Я полюбил её. – Амато. — Мне было нелегко принять такое решение. — Я в долгу перед тобой. Нерезза всё для меня значит. В кабинете повисла тишина. Давящая на виски, напряжённая. — Выйди, – наконец глухо оборонил Амато. — Не желаю видеть тебя таким. Я молча встал и вышел из кабинета. За дверью стоял Марко в тренировочных штанах. Он отшатнулся назад от неожиданности, когда я открыл дверь. Это было похоже на то, что он подслушивал наш разговор. Марко весело ухмыльнулся и в капитуляции поднял руки. — Кажется, Амато впервые разочаровался в тебе. Добро пожаловать в клуб отвергнутых самим многоуважаемым Капо. Я готов любезно подать тебе бокал виски и протянуть сигару. Никак не прокомментировав его слова, я спустился по лестнице. Марко быстро меня догнал. — Стой, стой, дружище. Не так быстро. Я ведь тоже твой брат, если ты ещё помнишь. — Полагаю, у тебя нет других важных дел, кроме как раздражать меня. — Этторе, не огорчай меня, когда это я кого-то раздражал, м? — Что тебе нужно? Брат закатил глаза. — Мне? Ничего. —Тогда уйди с дороги. Он вновь преградил мне путь. Я предупреждающе процедил: — Марко. — Только послушай. Моя Мария ненавидит меня. Она из нашего клана, дочь бывшего Консильери Диего, в её жилах течёт наша кровь, а я не убивал её отца, хотя с удовольствием бы это сделал. И она даже не была бы против, как и не была против того, чтобы я раздробил кости её бывшему мужу. Я не давал ей поводов ненавидеть меня, не насиловал и не поднимал на неё руку. С самого первого дня я отношусь к ней, как к гребаному цветку. Но несмотря на всё это, она меня до сих пор ненавидит. Я вопросительно взглянул на него, ожидая продолжения. Это даже пробудило мой интерес. Младший брат никогда не обсуждал свою личную жизнь, ни со мной, ни с кем-то другим. Его мысли всегда крутились около похоти, не более. Марко прислонился к стене и усмехнулся. — Однако... Я не отпустил её, — он весело добавил, приподняв бровь: — И не отпущу. В отличие от тебя. Пусть она ненавидит и презирает меня, но только находясь в моих объятиях. — Это объяснимо. Ведь ты не любишь её. Выражение его лица изменилось. Ухмылка исчезла. Марко прищурился. — Так вот что тебя мучает? Мысли о том, что у тебя впервые со дня рождения пробудилось что-то вроде чувств? Оказывается, не каменное то у Консильери сердце? Я с силой схватил его за воротник и оттолкнул назад. — Убирайся. Он не воспротивился, оставшись позади. Только пробормотал мне вслед: — Да, интересно! Только спроси себя, взаимно ли это? Она также разбита? Я не ответил.

НЕРЕЗЗА

      Удивительно. Оказалось, я и забыла, что была помолвлена. Сандро Манчини. Младший Босс клана и мой будущий муж. Он лично забрал меня из кабинета Капо, но прежде Паскуале допросил меня, не оставив сил. Несколько часов, проведённых в компании Капо, сильно меня измучили. Гораздо сильнее, чем те дни в плену, прожитые в одиночестве и темноте в подвале Катанези. Кабинет моего Капо всегда утопал в полутьме. Это давило на виски и отчасти пугало. Паскуале потрясло решение Амато пощадить меня. Но не только. Это вызвало у него сильные подозрения. Вполне обоснованные, но всё же, мне было скверно от его недоверчивого взгляда. Он смотрел на меня, как на предателя. Я действительно предала своего Капо, когда провалила свою единственную миссию и не сумела убить Этторе. Да, так. Что ему сказать? Как это объяснить? "Рука не поднялась"? "Сердце не позволило"? Одной лишь этой смерти бы хватило, чтобы посеять смуту и хаос в клане Катанези. Амато, лишённый брата, стал бы волной безумия и точкой слабости. А Паскуале лишь этого и ждал. Что Амато оступится и совершит безрассудный поступок. — Этторе Катанези убил Якопо, твоего отца. Так ответь... Почему ТЫ не убила его? Вопрос, который Паскуале задавал не в первый раз, но он вновь меня сокрушил. Я устало откинулась на спинку стула, массируя веки. Голова смертельно раскалывалась. — Я уже отвечала на этот вопрос. У меня не было возможности. Они раскрыли меня раньше. Твой шпион раскололся. Они с женой кормят рыб на морском дне. Ренато Коломбо больше нет в живых. Эта новость омрачила Капо. Я видела, как ему тяжело сдержать свой гнев. Потеряв Ренато, он потерял последнюю ниточку, которая помогала ему преуспеть в войне между кланами. Больше у него не было никаких преимуществ перед Катанези. Амато не просто наконец-то избавился от предателя, которого долгие годы не мог найти, а сделал это с моей помощью. Признаться, я оказала вражескому клану больше пользы, нежели вреда. Конделло поморщился. Между его бровей легла глубокая складка. Я знала, что его мучает, но упорно молчала. — Амато отпустил тебя, так как "не желал убивать невинную девушку"... — с сомнением в голосе повторил он мои слова. Было очевидно, что Паскуале и сам не верит сказанному мной бреду. Амато мечтал лично всадить пулю в моё сердце. Его мало волновали моя невинность, пол и возраст. Он жаждал возмездия. И по правилам мафии это было бы правильно. Убить меня. Отправить труп Паскуале. Возможно, по частям. Послание без слов. Вполне доходчивое. Вот только... Амато отпустил меня ради Этторе. А Этторе... Капо коротко кивнул, увидев, что я потираю слезящиеся глаза. Полное отчаяние. Было тяжко. Паскуале истолковал моё состояние иначе. — Пусть тебя осмотрят врачи. Сандро ждёт тебя за дверью. Отдохни и приди в себя. Я позову тебя позже. Мне потребуется вся информация, которую ты узнала и запомнила о Катанези. Любая мелочь. Я не стала противиться. Молча поднялась со стула и вышла из кабинета. За дверью меня действительно поджидал Сандро. На мгновение я замерла на месте, потрясённо глядя на него. Я забыла. Его, прошлое. Забыла, что он и не знал о том, куда я пропала и зачем. Сандро был Младшим Боссом Ндрангеты и одним из приближенных Капо, но не имел понятия, где я побывала. Паскуале провернул подобное, прекрасно понимая, что мой жених будет против этой затеи. Капо лишь использовал меня, а ранее кипевшая во мне жажда мести сделала из меня идеальное оружие. Я знала, на что иду и была рада этой возможности отомстить. Но теперь я здесь. И нет смысла ни в чём. Ни в предстоящей помолвке, ни в дальнейшем будущем. Сандро сжал меня в объятиях. Крепких, осторожных. От него приятно пахло. Я не обняла его в ответ, но позволила себе слегка выдохнуть. — Здравствуй. — Нерезза? — он внимательно оглядел меня. Я всегда смотрела на него с равнодушием, но сейчас мой взгляд вызвал у него смутное беспокойство. — Ты в порядке? — Да. Поехали домой. Я хочу как можно скорее увидеть маму. — Конечно, — он приобнял меня за талию, ведя к машине. Невольно вспомнились прикосновения Этторе. Жар его тела и сила ладоней. Осознание, что близость между нами случилась в первый и последний раз, заставляла меня медленно сходить с ума. Я не жалела об этом, но... часть меня сгорала от воспоминаний. Жаль, что память с нами навечно. Я бы отдала многое, чтобы стереть всё из головы, оставив лишь боль, боль, боль. Только не любовь. Я устала это чувствовать. По правде говоря, я больше не вижу в этом смысла. Всё кончено. Достаточно на этом. Придти в себя и двигаться дальше. Больше мне ничего не остаётся.

ЭТТОРЕ

      Я покрутил в руках кекс, врученный мне Адрианой. Она собрала нас всех в гостиной и внесла большое блюдо с кексами. Её радостное и возбуждённое состояние было заразительно. Красноволосая взволнованно металась по гостиной, ни на минуту не находя покоя. Марко развалился в кресле, с интересом разглядывая кекс. — Так значит, ты заказала пирожные, и теперь это отдельный праздник для всей семьи? — он широко ухмыльнулся и потянулся к выпечке, но застыл, когда Адриана резко вскрикнула: — Нет! Стой, не надкусывай! Бьянка весело засмеялась, восторженно оглядывая всех сидящих. — Ты ещё не понял? Адриана узнала пол ребёнка. В одном из кексов цветная начинка. Если это красный – девочка, чёрный – мальчик. – Не знал, что красный – это женский цвет, — расхохотался Марко, весело оглядев себя. Он никогда не снимал свои красные бойцовские шорты. — Этот цвет к моему лицу. — Это лишь безобидные условности. Заткнись и дождись нужного момента, — Амато вошёл в гостиную и поцеловал Адриану, которая ждала только его. — Прости, вишенка, задержался. Красноволосая радостно заулыбалась, качая головой. — Ничего. Мы ждали тебя. — Так что? Когда кусать? Я уже раздел свой кекс, — Марко отшвырнул а сторону обёртку и сосредоточенно выпрямился. — Можно? Амато посмотрел на свою жену, ожидая её ответа. Его взгляд потеплел. Она закивала и словно затаила дыхание. — Я и сама горю от нетерпения. Давайте уже узнаем. О, у меня ничего. Что у вас? Амато продемонстрировал свой кекс без начинки. Бьянка разочарованно повторила его действие. — Чёрт, это мой звёздный час, — Марко глубоко выдохнул, откусил и раздражённо фыркнул. — Что за дерьмо? — Тоже ничего? Младший бросил на меня многозначительный взгляд. — Ответ в руках Этторе. Все подошли ближе к дивану, где я сидел. Выжидая интригу, я медленно отломил пальцами кусочек от кекса. Совсем небольшой, но этого хватило, чтобы все увидели цвет начинки. По гостиной прошёлся изумлённый вздох. Бьянка ойкнула, прикрыв рот рукой. Амато спросил так, будто внезапно ослеп: — Что там? – Ты не видишь? — Там чёрный цвет. — Чёрный? — переспросил он. Я был уверен, что брат пребывает в смятении. — Там чёрный? — Мальчик, — Адриана повернулась к нему. Её глаза заблестели. — Это мальчик, Амато... Марко покачал головой с гордой ухмылкой на губах и откинулся назад. — Будущий Капо. Видеть растерянного Амато было впервой нам всем. Я поднялся и пожал ему руку, поздравляя, а затем вышел из гостиной. Немое изумление уже спало, поэтому возгласы, смех и радостные голоса заполнили комнату, которую я только что покинул. "Хочу дочь". Холодный ветер будто проник в самое сердце, когда я вышел на террасу и опёрся на балюстраду. Неподалёку шумели деревья, ведя тайную, скрытую от чужих ушей беседу. "Хочу дочь, похожую на тебя". Я затянулся сигаретой, глядя в темнеющее небо. Я бы не стал отрицать, что действительно рад за брата, но всё это было... таким поверхностным. Многое потеряло для меня значение. "Хочу дочь, которая будет такой же нежной и смелой одновременно. Чтобы улыбалась и смущалась, как это умеешь делать только ты". Я уже и не помнил, как жил раньше, до появления Нереззы в моей жизни. Я действительно не помнил. Быть может, я тогда и не жил, а лишь ждал её. Вся жизнь до неё – ожидание. А теперь? Что теперь? Что же она сказала напоследок? Никак не забыть... "Мы встретим с тобой других людей, но будем помнить друг о друге всегда". Смешно. Зачем другие, когда есть она? А затем усталость. Тяжёлая, будто каменная глыба, легла на плечи и спину, будто бы вынуждая ссутулиться. Я облокотился на балюстраду, прикрыл глаза и отчаянно вдохнул горький запах осени. Это было самое болезненное. Её запах исчез. Я потерял и это мимолетное ощущение. Я не знал, зачем дальше двигаться. Куда двигаться. Всё будто замерло. Мне больше не за что было сражаться. В начале я всё время был угнетён тем, что ничего не чувствовал. Сейчас же я чувствовал так много всего... Так глубоко и отчаянно, что начал тосковать по своему безразличию. Сердце бьётся не так, как раньше. Всё это так переполняет, так разрывает изнутри. Во мне так много всего... не помещается, рвётся наружу. "Не нужна дочь. Не нужен никто. Нужна только ты". Я устало прислонился к колонне. Где-то вдалеке с неба упала звезда, скатившись вниз смазанным серебристым пятном. "Пожалуйста..."

НЕРЕЗЗА

      После долгой ванны разгорячённая кожа исходила паром и словно начала дышать. Я вытерла мокрые волосы и легла на кровать, едва не утонув в мягких подушках. Мама гремела посудой на кухне. Впервые за долгое время она молчала, а не говорила всё подряд, лишь бы заполнить пустую тишину, которая появилась в нашем доме со дня похорон отца. Лишь звон стеклянных бокалов и скрежет столовых приборов. Приподнявшись на локтях, я внимательно посмотрела в окно. Закат. Солнце почти исчезло. Растворилось в собственном медовом свету. А затем я заметила помолвочное кольцо, лежащее на комоде у кровати. Оно тускло сияло, будто звало, напоминало о себе. Небольшой бриллиант в центре золотого ободка словно жил своей жизнью. Я потянулась и схватила его, покрутила между пальцев, внимательно разглядывая. Раньше брак без любви меня не пугал. Этот брак был очень нужен нам с мамой. Выгоден. Я бы стала женой одного из самых влиятельных членов нашего клана. Получила бы некоторую власть и преимущество. Я всегда надеялась, что брак с Сандро поможет мне когда-нибудь добраться до горла Катанези. Видела в этом лишь мост для достижения своей цели и осуществления мести. А сейчас... это всё такое пустое. Я аккуратно вернула на место кольцо и встала с кровати. Подойдя к окну вплотную, задумалась. Стекло запотело от моего дыхания. Не было видно океана. Не было шума морских волн. И не было того самого ветра и влажного воздуха. Территория Ндрангеты была столь... устойчива? Неподвижна, стабильна и неизменна. А территория Катанези... Сам их остров. Сама Пантеллерия... Столько свободы и перемен. Всегда изменчивая погода, частые дожди, снег в конце сентября... Это их жизнь. Их окружение. А это моё. И пора вновь привыкать к прежнему климату и условиям. Свадьба скоро... Зимой? Когда у меня будет день рождения. В феврале. Да, верно, уже совсем скоро. А его? Я ведь знала, помнила, что его день рождения тринадцатое апреля. Это нужно забыть. Эта информация мне больше не нужна. Солнце совсем исчезло. Небо потемнело. Это будто раздробило мне кости. Накатила резкая острая боль, словно кто-то подкрался со спины и всадил нож прямо меж лопаток. Всё тело заломило, разом, жутко. Это было осознание. Наконец-то всё встало на свои места. Жизнь никогда не будет прежней. Я погрузила пальцы в мокрые спутанные волосы и согнулась. С трудом подавила первый спазм, второй, третий... А затем заплакала. После плача всегда становилось легче, но в этот раз он не останавливался. Только громче, только хуже... Я рыдала в голос, как человек, стоящий у могильной плиты. Как человек, осознающий, что ему незачем больше жить. Есть миллионы причин двигаться дальше, как и есть одно "но". И это "но" весомее и куда разрушительнее, чем все "за". Оно сильнее. И оно не убивает, но и не даёт жить. В спальню влетела испуганная мама. Она опустилась на пол рядом со мной и приобняла меня за плечи, недоумевающая, с широко раскрытыми от страха глазами. — Нерезза? Что случилось? Я прикрыла рот рукой, чтобы приглушить рыдания, однако это мало помогало. Грудь сотрясалась, как почва во время землетрясения. Боль была едкой и жгучей, как кислота, обжигала мне нутро и сердце. Этторе. Лучше бы он мне солгал. Сказал бы, что это Марко убил моего отца. Сказал бы, что это был кто-то другой. Не он. Только не он. Я всегда знала, что никогда не предам отца, но как я могла полюбить его убийцу, как могла прямо сейчас так убиваться из-за этого? — Тише, слышишь? Дорогая, слышишь? Я долго не успокаивалась. Когда плач понемногу отступил, то я оказалась до невозможности обессиленной. Прислонившись спиной к кровати, я закрыла глаза и откинула голову назад. — Это из-за свадьбы с Сандро? Из-за этого ты устроила такую сцену? — непонимание мамы обратилось в раздражение. Она встряхнула меня за плечи. — Нерезза, не молчи! Я медленно открыла глаза и взглянула на золотое кольцо, лежащее там, где я его и оставила. — Я не выйду за него. — Что? — Давай уедем, — я повернулась к маме, которая застыла, точно мраморная статуя. — Подальше отсюда. Отца больше нет в живых. Мы не вливаемся в это общество. Мир... Этот презренный мир не для нас. Давай жить как обычные люди, мама. Я буду работать. Ты будешь работать. Мы найдём своё место в этой жизни. У нас получится. — Что ты несёшь? Ты хоть понимаешь, что говоришь? — мама отпрянула назад. — Где ты на самом деле была всё это время, что с тобой случилось? Что только что было? Почему ты плакала? Град вопросов. Я протёрла ладонями опухшее от слёз лицо. — Не могу. Больше не могу так жить. Не хочу выживать. Нам больше нечего здесь делать. — Нерезза! Ты всегда хотела выйти замуж за Сандро, обрести власть и наконец-то выяснить, кто так несправедливо обошёлся с твоим отц... — она резко осеклась, когда я с отчаянием перебила её: — Я выяснила! Ничего мне это не принесло! Ни облегчения, ни радости. Я больше не хочу жить там, где человеческая жизнь ничего не стоит. Я устала, мама. Я очень устала. Пожалуйста, давай покинем этот остров. Я не хочу этого. Ты слышишь меня, мама? Брак без любви! Зачем мне это? — Нет... — мама покачала головой, поднимаясь. — Выспись и отдохни. Ты не понимаешь, что говоришь. — Мама! Дверь за ней не захлопнулась, а закрылась тихо, осторожно. Я устало прикрыла веки, но затем собралась с силами и потянулась к своему телефону. Долгие гудки. Будто Сандро нарочно изводил меня столь неприятным ожиданием. Будто знал, зачем я ему звоню. Он никогда не был трусом, но я хорошо помнила, как этот человек относился к тому, что не мог получить то, чего хотел. Кого хотел. Попытки дозвониться до него увенчались успехом лишь в четвертый раз. Я словно очнулась от глубокого сна, когда наконец-то услышала его голос. — Нерезза? — Сандро. — Что-то случилось? Я могу приехать, — тон Сандро был спокойным, но я уловила в нём нотки беспокойства. Он всё чувствовал. — Отлично. Да, приезжай. Я хочу поговорить с тобой. — Ты никогда не звонила мне первой. И ни разу не предлагала поговорить. Всё бывает в первый раз, не так ли? — Сможешь приехать прямо сейчас? Я буду в тренажёрном зале. Он молча отключился, выражая своё согласие. Я повернулась к окну, только сейчас заметив, что уже стемнело. Поднялся ветер. По-настоящему зимний. К тому времени, как я добралась до зала, он только усилился. С искренней тёплой радостью на сердце я достала свой кэйкоги и переоделась, прежде чем приступить к тренировкам. В зале было холодно, пахло затхлостью, в воздухе будто осела пыль. Отец построил этот тренировочный зал только для меня, чтобы мне было удобнее. Он находился совсем неподалёку от моего дома, а с течением времени я оборудовала его всем, чем нужно было. Больно? Тренируйся. Грустно? Тренируйся. Одиноко? Тренируйся. Это были слова моего тренера. Физическая занятость действительно помогала. Работало тело, а не сердце. Лучше обливаться потом, нежели слезами. Дверь зала жалобно скрипнула в петлях, когда Сандро вошёл в зал. Я колотила боксёрскую грушу со всей силы, но боковым зрением увидела, как он стоит, оперевшись плечом о дверной косяк. Дождавшись, пока я выдохнусь и выпрямлюсь, мафиози медленно подошёл ко мне и протянул руку. Костяшки моих пальцев были отбиты, но это не помешало ему поцеловать их, как и всегда. Сдержанно и чутко. — Ночные разговоры тебе не свойственны. — Однако время от времени они необходимы, — улыбнулась я, поправляя воротник кэйкоги. Сандро чуть улыбнулся в ответ. – Несомненно. Поговорим?