Полноценность

      Казалось, что квартира, в которой совсем недавно происходили поистине пугающие события, сейчас погрузилась в полнейшую тишину, нарушаемую разве что какими-то приглушёнными звуками с улицы. Словно долгожданное затишье после сильной бури, хотя обычно случается наоборот; спокойствие и тишина перед чем-то постепенно надвигающимся. Но ведь это страшное уже случилось, значит можно расслабиться и выдохнуть? Да, пожалуй. Однако не стоит забывать, что одна неприятность может идти следом за другой. Она терпеливо высматривает и выжидает, пока человек начнёт спокойно дышать, радуясь спокойствию, чтоб потом прилететь, словно снежок за шиворот, прям как в детстве. Довольно неприятно. Невесомые руки опасности будут чувствоваться всё яснее и чётче, пока не начнут безжалостно душить, сжимая на шее свои тонкие пальцы до побеления костяшек. Так, чтобы больно, чтобы страшно, чтобы неожиданно... Это только вопрос времени. Очень небольшого времени.

***

      Немного придя в себя после столь неприятного родительского визита, Мерьем и Нур потихоньку начали приводить квартиру в прежний вид, который она имела до того, как в неё вломились две не отличающиеся особой адекватностью личности. Времени для, так называемой, уборки понадобилось совсем немного. Девушкам нужно было всего лишь вернуть на место кухонный стол и убрать нож, который по случайности послужил средством обороны. Как же хорошо, что дело не дошло до его непосредственного физического соприкосновения с кем-нибудь из родителей Феттахоглу. Полиция и суды — это явно не те дела, которыми хотелось бы заниматься в ближайшее время, да и вообще в любое время. После произошедшего Мерьем задумчиво прокручивала в голове всё то, что она смогла услышать, находясь в соседней от кухни комнате. Воспринимать чужие диалоги достаточно тяжело, когда параллельно с этим приходится бороться с недовольной женой того человека, который в это время кричит на Нур за стеной. Узерли отчётливо помнила, что её саму обвинили в совращении, а потом в грубой форме спрашивали у Феттахоглу, как много девушка спала с ней. Но с чего вообще такие обвинения и вопросы? Если они живут в одной квартире, это ещё совершенно не значит, что по умолчанию находятся в романтических отношениях. Родители Нур ещё припоминали ей разговор по телефону с ними. Судя по всему, дело именно в нём, так как других причин пока не видно. А вот что такого им сказала девушка — это уже вопрос. Мерьем отметила про себя, что обязательно спросит об этом позже. Сейчас совершенно не время для выяснения всех обстоятельств. Да, теперь между ними появилось некое ощущение неловкости, но Узерли надеялась, что оно постепенно пройдёт, и тогда они смогут спокойно поговорить. На самом деле Мерьем хотелось бы спросить очень много, узнать как можно больше, но она понимала, что с большей вероятностью Нур не расскажет ей о таких подробностях своей жизни. Да, Феттахоглу стала совсем другой по отношению к Узерли, по сравнению с их первыми днями знакомства, но при этом она всегда была очень осторожна, ходила по грани, давая одну часть информации, а другую оставляя при себе. У девушки явно было немало секретов, которые она продолжала хранить в своей темноте, чтобы никто не увидел, не дотронулся до этой боли. Мерьем знает, какое у Нур любимое время года, какие духи ей нравятся, какую музыку она предпочитает, сколько ложек сахара добавляет в чай и сколько в кофе. Узерли верно хранила в памяти большое разнообразие важных мелочей, но ей не позволено знать, как Феттахоглу лишилась зрения, какая жизнь у неё была до этого, и любила ли она кого-то. Это те тайны, к которым пока рано прикасаться. Мерьем коснётся их самым осторожным способом, как только ей это позволят. Она посадит на этой неживой земле сад, который зацветёт так пышно и ярко, как никому не снилось, как не писалось в самых прекрасных сказках.

***

      Прошло всего пару дней с того инцидента. Эти дни Нур проводила затворнически; старалась особо не появляться в любых местах квартиры, кроме своей комнаты, находилась в задумчивом состоянии, всячески уклонялась от ответов на вопросы. Мерьем ещё в момент случившегося понимала, что бесследно это не пройдёт и обязательно отобразится на девушке, которой нужно будет помочь выбраться из этого состояния. Узерли придумала способ, который должен был сконцентрировать мысли Феттахоглу на чём-то совершенно другом, отвлечь её. Нет, девушка не собиралась глушить эти мысли на постоянной основе, это требовалось сделать лишь раз, дать некий толчок, который потом поможет поговорить о случившемся. Мерьем решила, что медлить больше не стоит, ведь и так прошло три дня, поэтому решительно подошла к спальне, где в своих страшных мыслях застревала Нур, и, постучавшись, заглянула. — У меня предложение. Как тебе идея пойти прогуляться? — оптимистично и с явным зарядом энергии спросила Узерли, подходя к кровати, на которой смирно сидела девушка. Феттахоглу подняла голову, и её выражение лица говорило само за себя. Она толком не была на улице с тех самых пор, как лишилась зрения. Нур испытывала резкое чувство тревоги и страха, когда лишь задумывалась о том, чтобы выйти из дома. Девушке казалось, что все обязательно будут смотреть на неё, бросать косые взгляды, а кто-то может и посмеётся, ведь это всё будет выглядеть крайне нелепо. Предложение о прогулке Феттахоглу могла лишь воспринимать как какое-то издевательство над её чувствами. Её это даже немного злило; неужели Мерьем не понимает, о чём спрашивает! — Нет, я не пойду, — резко отрезала Нур, даже не допуская мысли о том, чтобы попробовать выбраться из своего уютного кокона, где она чувствовала себя хорошо. — Пожалуйста, давай поговорим, — спокойно произнесла Узерли, присаживаясь на колени перед девушкой, чтобы находиться напротив её лица. Она была полностью готова к сопротивлению и запаслась терпением. Мерьем пообещала Феттахоглу, что не бросит её, не оставит, как это сделали остальные. Но не бросать — это значит не только находится рядом и не уходить. Это значит не оставить с проблемой, не дать снова зарыться в свои страшные тёмные мысли, вытаскивать на поверхность с самого дна и много чего ещё, что некоторые люди иногда забывают вложить в обещание не бросить. — Я не пойду, я устала, — упорно настаивала на своём Нур, говоря эту фразу так, будто она только что пришла домой после работы в ночную смену. — Больно? — быстро, но с ноткой горечи в голосе спросила Узерли, с печалью смотря прямо на Феттахоглу, которая так открыто защищалась, пытаясь спрятать истинные причины за подобием безразличия. — Нет, — девушка нервно выдохнула, пытаясь сохранить полный контроль над собой, не позволяя чувствам сейчас вылиться наружу. Она отвернула голову в сторону, чтобы не иметь такого прямого контакта с Мерьем. Узерли аккуратно накрыла своей ладонью руку Нур, большим пальцем плавно и успокаивающе вырисовывая круги. Она знала, что нужно немного времени, и готова была ждать. Сидела бы столько, сколько потребуется, лишь бы освободить девушку из тюрьмы, в которую она сама себя заточила своими страхами. — Зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что для меня это что-то нереальное. Там люди. Нормальные люди. Я не хочу, чтобы меня кто-то постоянно водил за руку, а без этого теперь никак. Это будет выглядеть ужасно. Да, Мерьем, мне больно понимать, что я больше не пройду по улице, как прежде. Мне больно оттого, что я беспомощна за пределами квартиры. И мне ужасно страшно. Страшно вновь учиться соприкасаться с этим миром, пытаться существовать в нём, представать перед людьми такой... — Феттахоглу не плакала, но в её словах были слышны все те слёзы, что были пролиты до этого. Каждая слезинка непринятия кричала и заявляла о себе. Каждая давила и напоминала о том, чего уже не изменить, чего Нур лишена безвозвратно и бесповоротно. — Какой? — уверенно спросила Узерли, ожидая услышать, какой же себя считает девушка. Она хотела, чтобы это слово было произнесено вслух. Чтобы оно слетело с губ, оставаясь где-то снаружи и не возвращаясь в эту прекрасную голову. — Неполноценной! — крикнула в ответ Нур, кривя лицо от столь неприятного ей слова, которое она ассоциировала с собой. Казалось, будто она вынесла себе приговор и окончательный вердикт. Словно в медицинской карточке пропало официальное врачебное заключение, а вместо него, как неизлечимый диагноз и клеймо на всю жизнь, появилось это противное и вымораживающее слово: неполноценная! В груди Мерьем зародилось неприятное и жгучее ощущение, которое медленно распространялось по всему телу. Её сердце болело за Феттахоглу. Болело из-за того, что эта прекрасная девушка говорила о себе ужасные вещи. Узерли хотелось расцеловать Нур, покрыть невесомыми и лёгкими поцелуями каждый сантиметр кожи, забраться в самую душу, а особенно в те её места, что так саднили и приносили страдания. Только бы освободить девушку от этих цепей, показать, сколько же в ней прекрасного и красивого. Дать понять, что диагнозы в медицинской карточке не сделали Феттахоглу нелепой. Они не должны владеть и управлять её жизнью. Не должны заставлять стыдиться себя. Мерьем аккуратно положила тёплую ладонь на щёку Феттахоглу, круговыми движениями большого пальца нежно поглаживая кожу. Куча слов крутились в голове, создавая хаос, но так трудно было понять, какие из них действительно сейчас стоит сказать. Было мало поддержать чем-то простым, вроде фразы "Это не так". Через какое-то время Узерли посмотрела в глаза девушки так, будто та могла это увидеть. В глубине её взгляда читалось так много того, что сейчас нельзя было сказать. Феттахоглу будто интуитивно чувствовала это, и ей почему-то становилось спокойнее. — Нур, мне больно смотреть на то, как ты запираешь саму себя внутри квартиры. Я знаю, что только здесь ты сейчас чувствуешь себя комфортно, но прошу, давай попробуем выйти на улицу. Хотя бы ненадолго. Помнишь, ты говорила, что любишь качаться на качелях и гулять по набережной. Так что же изменилось? Ты не можешь просто так отказываться от жизни за стенами этого дома. Да, это может быть страшно, я понимаю, но я буду рядом, — в голосе Мерьем гармонично слились надежда, искренность и уверенность, которые заставляли каждое слово проникнуть глубоко в сознание и задержаться там, — тебе нечего стыдиться, ты не будешь выглядеть нелепо. Ты прекрасна, и ничто не сможет это изменить. Я верю в тебя, всё обязательно получится! В уголках глаз Феттахоглу скопились слёзы. Отчего-то ей так стало жаль прежнюю себя, которая действительно любила всё то, что называла Узерли, и даже больше. Та прежняя она, что теперь была заперта где-то под чувством стыда и неполноценности без возможности выбраться наружу и вздохнуть полной грудью. Та личность, которую она безжалостно оставила на чёртовой больничной койке. Пара слезинок всё же скатились по щеке Нур, но это были скорее слёзы освобождения, чем печали. Солёные капли, которые несли желания вновь попробовать жить. Вновь познать этот бескрайний мир, который примет тебя с такими глазами. А может стоит освободить не только свои мысли, но и своё сердце, что так боится ускоренно биться при виде Мерьем. Боится вновь любить кого-то, любить эту невероятную девушку, в которой хочется утонуть с головой, да вот только что-то крепко держит. Феттахоглу чувствует себя скованной цепями, которые своим железным холодом каждый раз откидывают в прошлое, давая взглянуть, как больно ей было. Нур понимает, что находится в безопасности, но оковы тяжело давят, заставляя усомниться, привязывая к прошлому опыту, который вселяет лишь ужас и страх. Но так хочется вырваться, убежать от своих кошмаров, сменить старый родительский дом, где ей было больно, на бескрайнее цветочное поле, где нет никаких границ. Где можно просто взять и прижаться к губам Узерли, отдавая ей в дар своё доверие и принимая её объятия без мыслей о грядущем наказании. Феттахоглу имеет право любить и не быть за это наказанной! Она имеет право на освобождение. — Я согласна. Я выйду на улицу, — с какой-то непривычной себе уверенностью произнесла девушка, крепко сжимая руку Мерьем. — Я горжусь тобой. Я так сильно горжусь тобой... — с невероятной нежностью в голосе сказала Узерли, радуясь за внутреннюю победу Нур.

***

      Эта весенняя ночь на удивление была достаточно тёплой, но кардиганы надеть всё же пришлось, так как ещё не совсем лето, и порой дуновение ветра было достаточно прохладным. Девушки решили дождаться полуночи, чтобы на улице точно не осталось людей, так как Феттахоглу всё же не была готова прям сразу появиться в обществе. Они решили первый раз не уходить дальше двора, а освоиться пока хотя бы в нём. Лестница в подъезде была преодолена достаточно быстро, и вот совсем скоро дверь на свободу оказалась открыта. Девушки вышли на улицу. У Нур перехватило дыхание от этих ощущений... Она была готова кричать и плакать от счастья, оттого, что может вновь так близко почувствовать этот волшебный запах приятной весенней ночи, ощутить на себе её прохладу напрямую, а не стоя на балконе или сидя у открытого нараспашку окна. Голову кружило от этих невероятных чувств, хотелось бегать и смеяться так счастливо и громко, как никогда прежде. Они прошлись по двору и дошли до куста той самой сирени, что так нравилась Феттахоглу. С каждым шагом девушка всё ярче чувствовала этот аромат, а когда остановились, то наклонилась, утыкаясь носом в сиреневую веточку, которая будто вновь наполняла её жизнью. Мерьем с таким трепетом наблюдала за происходящим, что сама чуть ли не плакала от счастья. Было так безумно радостно видеть Нур такой живой и вдохновлённой. Она правда гордилась этим человеком. Это был такой важный шаг, который девушка сделала. Это было сильно. Феттахоглу в какой-то момент отошла от куста, прося Узерли не держать её, раскинула руки и, запрокидывая голову наверх, начала кружиться вокруг себя с самой радостной улыбкой на лице — Я счастлива! Счастлива! Счастлива! — она старалась не кричать, чтоб не будить людей в домах, но в голове было столько силы и эмоций, которые буквально переплёскивались через край, — Как же хорошо! Через некоторое время Нур позвала Мерьем подойти ближе, крепко взяла её за руки, и они так легко и радостно закружились вместе среди этой цветущей природы, словно дети, которые ещё не познали взрослой жизни со всеми её плюсами и минусами. Будто всё серьёзное где-то так далеко, а пока можно вот так просто побыть беззаботными. Ну ведь на самом деле порой даже взрослым девушкам, познавшим немало трудностей, нужно взять и подурачиться, чтобы в череде обычных будней не забывать, какого это. Быть свободными. Через какое-то время они со смехом остановились, прижимаясь друг к другу лбами и пытаясь отдышаться. На лице каждой было невероятное счастье, улыбки были такими светлыми и искренними. Они по-прежнему держались за руки, согревая друг друга. — А давай обмен секретами? — с неким озорством предложила Феттахоглу, не отрываясь от Узерли. В её голове явно зародилась какая-то идея, которая обычно появляется лишь в тот момент, когда чувствуешь себя так открылённо и не думаешь о последствиях. — Давай! — и Мерьем хотелось поддержать этот чувство, которое так ей нравилось. Хотелось как можно дольше видеть девушку такой счастливой и открытой. Будто этого больше никогда не повториться, и сейчас надо взять от этого момента всё по максимуму, старясь запомнить в самых мелочах. Ну и, конечно, действительно хотелось узнать, какой секрет расскажет Нур. Так и стояли лоб ко лбу, словно одни в этом мире. Ну в какой-то степени это было так, ведь этот момент принадлежал лишь им двоим и никому больше. Феттахоглу резко запереживала, не зная, как же это правильно сказать. Как люди вообще это делают? Честное слово, в 14 лет было легче. Сейчас было почему-то так ужасно страшно произнести вслух, что ноги немели, бросало то в холод, то в жар, а сердце колотилось так быстро и отчётливо, что его можно легко почувствовать через одежду даже при лёгком прикосновении. Но при этом всём до сих пор так отчётливо ощущалась та самая лёгкость, которой не хватало в жизни, и которая придавала сейчас уверенности. — Мерьем, я... — девушка запнулась на половине фразы, поджимая губы и полностью поддавшись моменту, негромко, но так искренне закончила, — Я люблю тебя... Сердце Узерли пропустило несколько ударов, в груди затрепетало такое приятное и неописуемое чувство. Она ожидала чего угодно, какой угодно тайны, но не этой. Мерьем была невероятно благодарна за такое откровение, ей захотелось плакать от того, насколько она сейчас счастлива. Девушка медленно приблизилась к губам Нур так, что теперь они отчётливо чувствовали беспокойное дыхание друг друга. Узерли отпустила ладони Феттахоглу, одной своей рукой обняла её за талию, а вторую аккуратно положила на затылок, зарываясь пальцами в тёмные волосы. И наконец поцеловала. Мерьем касалась губ Нур так невесомо и нежно, будто та могла разбиться в её руках. Она чувствовала лёгкую дрожь Феттахоглу и проявляла максимальную осторожность. Нур углубляла поцелуй, где-то внутри себя разрушая самые сильные и страшные стены, разрывая цепи, что так сильно каждый раз напоминали о прошлом. Она зарывалась пальцами в рыжие волосы, ища и находя в них такой долгожданный покой. По щекам покатились слёзы, которые не получилось сдержать. — Что такое? Ты в порядке? — с беспокойством спросила Мерьем, медленно оторвавшись от губ девушки. Она понимала, что, возможно, этот поцелуй на данный момент был перебором. — Всё хорошо, это от счастья, — заулыбалась Феттахоглу, обнимая Узерли и прижимаясь к ней как можно сильнее. — Это можно было считать за мой секрет? — с усмешкой спросила девушка, заботливо гладя Нур по волосам. — Да, засчитаем, — довольно отозвалась Феттахоглу, носом утыкаясь в шею Мерьем и вдыхая запах её духов. Весенняя ночь. Тихий безлюдный двор, и они, такие искренние и счастливые. Кажется, это и есть та самая свобода.