Золотыми волосами

Брак их был уже заключен, заключен в тот миг, как сердца обоих потянулись друг к другу, и пламя Феанора соединилось со светом Артанис, и союз этот обещал стать прекрасным и великим, ибо жена должна быть под стать мужу и наоборот, чего никак нельзя было сказать про Феанаро и Нэрданель, на фоне золотоволосой ясноглазой Артанис кажущейся сухой веточкой рядом с пышным букетом цветов. Не мог Феанор на самом деле любить ее, и доказано то было, когда с губ Артанис сорвалось давно внутри таящееся. Ее ничто не волнует, ничто не беспокоит, угрызений совести дева-нолдор не испытывает, хотя совершают они с Феанаро грех, даже Финвэ не преступил закон столь явно, жена его ушла в Чертоги Мандоса, Нэрданель же здесь, ее эа не покинуло тело, она жива, как и дети ее. Дети, что для Феанаро должны быть дороже тех, которых подарит Артанис, ибо первые они, но не терзает это понимание душу эллет, будущее далеко и туманной дымкой покрыто, неизвестно ей, будет ли иметь детей и как их станут любить оба родителя. Вот бы уметь видеть то, что грядет. Вот бы иметь возможность заглянуть в завтрашний день. Как в воду. Как в… зеркало. Артанис медленно ступает вслед за Феанором, рука об руку идет, как к престолу или алтарю, знает и без видений будущего, что ждет их гнев валар и нолдор, гнев всего рода Финвэ, родителей их и братьев, бывшей уже жены Феанора и сыновей его, но Артанис нет дела, что они скажут или подумают. Говорит Феанаро, Артанис молчит, до поры позволяя высказаться мужу, и смотрит на лица присутствующих, на то, как меняются их выражения по мере слов Феанора, на исказившиеся губы Нэрданели, на гневное сияние в глазах Финарфина, на мрачно застывшее, подобно маске, лицо Махтана, на отблеск нечто похожего на страх во взгляде Финвэ… Феанор зовет ее Алатариэль, и сердце девы согревает имя новое, красивее, чем Артанис, намного прекраснее, чем Нэрвен, Алатариэль — дева, увенчанная сияющим венцом, и двояко можно истолковать тот венец: волосы ее, свет в себе хранящие, или же настоящая корона королевская. Алатариэль. Галадриэль. Не будет ей более иного имени, отречется она от тех, что родители дали, потянувшись за лучшим. Синица в руках хороша, но у нее в руках журавль. У нее в руках орел. — Прошу, и мне внемлите, скажу и я свое слово. Разве можно винить сердце за то, что бьется оно? — начинает и зовущаяся отныне Алатариэлью свою речь, мелодично-вкрадчиво, не говорит — напевает колыбельную. — Разве можно осуждать дерево за то, что осенью с него слетают листья, а весной распускаются они вновь из зеленых почек? Разве не для того Эру наделил нас не только хладным разумом, но и горячими чувствами — чтобы мы любили, творили, грустили и радовались? Разум без сердца — камень, не драгоценный, а простой валун. А сердце делает ошибки чаще разума, как и живые чувствуют боль, но не мертвые. Вечна любовь или нет — решать лишь тому, кто любит. Прав Феанор, нет огня без света, и мы оба не сразу свет свой нашли, однако теперь глаза наши и сердца открылись. Замолкает на миг Алатариэль, дав словам своим укорениться в чужих душах, и после продолжает: — Валар — не боги, и они грехи совершают, и их Илуватар наказывает. Лишь Эру имеет право карать и миловать. И раз он промолчал, то более никто не может запретить нам наш союз. Клянусь же и я: признаю Феанора, как мужа своего, и не будет у меня иного мужа, кроме него, — перед отцом своим клянется, матерью, братьями, перед женою отвергнутой, и не опускает глаз сияющих, гордо голову выпрямляя. Неслыханно дерзко, и все же не гремит гром и не сверкают молнии, не восстает Эру против, и стоит Алатариэль рядом с мужем своим отныне законным, гордо голову подняв да плечи распрямив, огонь солнца и свет его, жар уничтожающий и сияние целительное. Золото и серебро. Сталь и шелк. Рука Алатариэль лежит в руке Феанаро.