Золотыми волосами

И стояла Галадриэль рядом с мужем своим, не боясь крови, что его меч проливал. Смотрела, как падают под ударами клинка их родичи, но не болело сердце ее от утрат, не горевала по ним дева, принимая, как жертву необходимую для их счастливой жизни. Ее счастливой жизни. Их власти, их могущества, их королевства собственного. Смотрела Галадриэль, и ни единого раза страх не охватил ее душу, ибо уже давно тьма в ней поселилась, Мелькором зарожденная. Не любила она тех, чья кровь на ее лице алыми брызгами осталась, не дорожила — никем, наверное, не дорожила эллет, помимо себя самой, да Феанора отныне. Не лгала в том, что он мужем ей стал навечно, пред ликом самого Эру бы повторила, не одной власти ее душа хотела, к мужчине тянулась с такой же жадностью. Всего хотела Галадриэль — в ней дух воина горел и завоевателя, несмотря на хрупкую фигуру и нежное обличье; голубка орлицей бы вмиг обернулась. Спокойна она, как водная гладь озера, не боится и того, что чужие атаки ее задеть могут, верит — Феанор не позволит. Они вместе против всех пошли, против валар, против клятв единожды данных, против крови родной. Они преступление совершили — им отвечать пришлось бы, явись Илуватар да потребовав каяться. Не кается ни Феанаро, ни Алатариэль, не такие они, они похожи, они по трупам пройдут туда, где новый Валинор расцветет. Замолкает шум битвы внезапно, прекращается звон железа о железо, останавливаются нолдор, опустив клинки и внимая словам Феанора, в повисшей тишине раскатами громовыми звучащим, и обращается он к Галадриэли, но и к прочим также. Она слушает, поднимает руку, кровь чужую со щеки утирая. Смотрит на пальцы испачканные завороженно, и вновь взгляд мужу своему возвращает. Их жизнь началась песней огня и металла, но эта песня Галадриэли куда более по душе, чем щебет соловьиный в садах, высаженных Йаванной, чем плеск чистых ручьев и шепот ветра в листьях мэллорнов. Укол вины крохотный лишь перед наставницей ощущается, но и уважение к Йаванне меркнет перед тем, что деве-нолдор открывается. Идет она следом за Феанором, и расступаются все, и никто не глядит на нее с упреком, лишь со страхом, неверием и восхищением — не знали, что тихая Артанис в себе такие омуты тьмы таит. Место, куда Феанор приводит ее и тех, кто пожелал с ними отправиться, не похоже на Валинор, иное, собственное, не отражение или копия. Сады иные, птицы и те поют иначе. Занимают, впрочем, эллет вовсе не птицы, она в саду не задерживается. Ловко увернувшись от поцелуев, Галадриэль находит ножницы, без колебаний отрезает прядь волос и протягивает Феанору переливающийся локон. Ей думается, что не стоит вручать столь желанное и истинно способное послужить для создания чего-то великого походя, через смех и ласки. Она серьезность напускает, сдерживается, говорит спокойно и гордо: — Так пусть будет создано волшебство, что всю Арду озарит. Верю, что ты можешь сотворить истинно прекрасное и вечное — мы можем, ибо мы с тобой особенные. Мы другие. Мы не похожи на тех, кто пал, желая остановить нас. Мы зовемся величайшими из нолдор не просто так. И когда, по ее мнению, ритуал совершен, Галадриэль может приступить к другому ритуалу, приближаясь к Феанору и глядя на его губы. У нее подол платья все еще в кровавых следах, будто сама сражалась, грудь вздымается, в глазах пылает отражение пламени Феанаро. Великое у них прошлое от предков, великим будет их будущее, и начинается оно здесь и сейчас, построено будет на крови, но потому и должно дольше продлиться, крепче то, что кровь омоет. Полночь оплачет и полночь же воспоет.