Весна

      Короткая юбка в холод — не лучшая идея. Тим это понимает, только выйдя на улицу.       Это первый раз, когда он надевает платье. И второй, когда выглядит совершенно как женщина. Странное везение. В свои четырнадцать он выглядит как студентка-первокурсница. Особенно в таком платье.       Оно ему снилось. Чёрное. Довольно приличное. Вырез неглубокий, рукава, близкие к фонарикам, мягкая ткань. Ничего особенного. Кроме того, что носит его мальчик.       Ещё колготки. Вроде обычные, сетчатые. Голыми ногами на морозй. Ноги мёрзнут с непривычки. А он идёт. Прямо-таки уверенно. С алым ртом и тёмными глазами. Femme fatale. Без андрогинности и мужского костюма.       Только имя не то.       Можно в локальных новостях ждать фотографии. Барон и какая-то пышечка. Лео статьи о самом себе читает с улыбкой, но никогда не комментирует. В этот раз он тоже смолчит.       Солнце выбегает на минуту, тут же заходит в облака, которые несутся, как бешеные, на юг, свет от них похож на глаза Тима, которые закрыты очками, непонятно, зачем вообще их надел. Барон щурится в своих. Обнажая при этом зубы. Острые. Даже очень.       Тим вздрагивает от одной только мысли, что они могут его укусить. Больно. За шею. Почти за шею, сделав какой-то нежитью. «Если мёртвый внутри, то почему так громко дышишь». Он сказал это давно. Ещё в середине октября. И улыбнулся. После того как впился в его щёку.       Шуба, очки, сапоги с мехом и каблуками — что-то вроде моды девяностых. Под ногами грязный снег утоптан сотнями ног. Тиму он нравится. Особенно его тени. Которые с каждым днём теплеют.       В ресторане, куда они заходят, тепло. Глаза Тима прикрываются от тепла. Он хочет есть. Несколько ощущений смешиваются в нём. Голод, удовольствие от тепла, и… От платья. Колготки под которым надеты прямо на голое тело. Даже без белья. То, что официант видит в нем женщину, забавляет. И радует. Отдельная комната, отдельный стол, вино… И барон, кормящий его пастой с рук.       Удовольствие он растягивает. Тим бы накинулся на тарелку и заглотал всё. Даже чуть ли не вылизал. Этими манерами он приводит в ужас всех, кто хоть раз с ним ел. Кроме барона. Для него это знак ненасытности. Несмотря на то, что он ест совсем мало. Для поддержания жизни. Хотя ему это и не нужно. — Может быть, заказать ещё?       Тим с улыбкой кивает. При этом моргая. Детский, милый, привычный жест. Барон улыбается. И одним звонком подзывает официанта.       Больше порций пасты, больше, больше… Пока не наполнится желудок. Пока Тим не откинется от усталости. И приятного насыщения. — Может, что-то себе возьмёшь?       Барон покачивает головой. — Ты же знаешь. Я не голоден.       Тим слегка лукаво улыбается. Чувствует, как колготки впиваются в жир его живота. И как на нём проступает сеточка.       Редко какая барышня так обжирается. Это Тима выдаёт.       А вот любовь к сладкому вполне маскирует. На стаканах со льдом (в мороз!) Остаются отпечатки губ. Тим ловит себя на мысли, что по виду близок к «альтушке». Думает, что надо будет приобрести что-то более старинно-изысканное, что-то более вызывающее. Например, волчья шуба. Или платье в пол, сделанное из чего-то ненастоящего, искусственного. Как его клеёнчатая куртка, например. Та, которая оказалась брошена на сиденье, а сейчас где-то висит. В шкафу ли, в гардеробе… Дурацкая, старая, малоудобная. Но если перешить. И плеснуть на неё красным… — Сегодня ещё немного.       Тим наклоняется, чтобы посмотреть в счёт. Подлезает барону в руку. — Что там? — А тебе зачем, — барон улыбается и отсчитывает из бумажника две ярко-оранжевые купюры. Десять тысяч. И ещё одна. Но уже зеленовато-голубая. На чай.       Тим слегка поджимается. Для него десять тысяч — сумма до сих пор огромная. Барон видит, как ходят от волнения складки жира на его лопатках. Чувствует, как сосёт живот. Тим для него распахнут. Вот он я, читай, все мысли, все желания, все страхи. — Лео… Ничего, что я так…       Ветер улицы обдаёт лицо холодом. В желтизну солнца по капле течёт красный. Парк поодаль слегка течёт в серую синеву. — Да что ты, это копейки. Что я, ради десяти буду экономить? Я же не…       Тут же он замолкает. Тим видит, как под очками его взгляд сначала расширяется, но лишь на миг, чтобы потом сощуриться в волчий гнев.       Человек впереди. Длинное пальто, меховая шапка, в каких уже не ходят с прошлого века, издали видно только тёмную бороду, но вблизи черты лица становятся яснее, близкие к восточным, приподнятые ноздри, «капелька» круглые глаза… Он проходит быстро, как пришибленный, прыская куда-то в сторону. Прикрывая на себе тощее пальто. — Scheiße der Menschheit, Schwanzlutschen, Mistkerl! — одной беспрерывной, тихой, шипящей скороговоркой выдаёт барон и оскаливает от отвращения зубы.       Тим непонимающе смотрит на него. Знакомое слово только «Scheiße». И «Mensch…» — Ты чего? — Да вон, пошёл, — всё так же тихо но злобно шипит Трёч.       Тим оборачивается. Обруганного мужчину заносит от ветра. —? — Рожу его видел?       Тим мысленно прокручивает встречу с этим человеком. Случайную. Вроде как понятные черты лица. Такие же, как и у пары его одноклассников. У одной — цепочка со звездой… — Тоесть это был… — Тим понижает голос и останавливается. Говорить одними губами, — еврей?       Барон кивает. Губы его становятся твёрже. Тим берёт его за руку и втягивает куда-то прямо в снег, неожиданно, между деревьев, туда, где белели и желтели дорожки парка. Лео даже не сопротивляется. Он знает, что сейчас скажет Тим. — Мне надо с тобой поговорить.       На расчищенной лавочке зад мёрзнет даже в шубе. «Всё хозяйство отмораживать», — думает Тим, но тут же забывает об этом. Барон опускается рядом. Нога на ногу. Носок ботинка торчит вверх. — Ну?       Зажигалка чиркает, «Чапман» затлевает.       Тим упирает глаза в грязный снег. — Короче, это не первый раз, когда ты… Когда я… Ну, в общем…       Он мнётся. Вопросы политики и взглядов для него «щекотливые». Особенно таких, с которым он сталкивается впервые. — Что? Говори конкретнее.       Мягкий дым расслабляет. Делает спокойнее. — Ты антисемит?       Тут барон должен по сценарию подаваться дымом и открыть глаза так, чтобы очки слетели. Он сидит так же молча. Будто думает. Тим ждёт ответа. До тяжести в желудке, до вывернутых наизнанку кишков и яиц.       Наконец барон отвечает. Но легче это не делает. — Да. Не только.       От этого только тревожнее. Тим хочет свернуться в колюче-ежиный клубок. — А что ещё?       Барон выпускает в воздух дым и собственный влажный пар. Тут же подхватывает одной рукой Тима и сажает к себе на колени. — Вишенки отморозишь, сиди тут, — табачная, почти опиатная струя обтекает его лицо. — Что будет если объединить антисемитизм, расизм и идеал превосходства белого человека, знаешь?       Ответ зреет на языке. Выдать его сложно. — Знаю. Нацизм. — Спасибо, что не фашизм. Молодец. Ещё супремасизм, нативизм… Соц-дарвинизм… Но, в принципе, уже хватит. Я, конечно, для тебя упростил… — Не надо. Я понимаю и так.       Барон усмехается. — Удивительно… А теперь всё это в масштабы государства, идеологии, направления… Что получится?       Тим думает. Покусывает губу. Чувствует, как шевелятся снаружи незанятые пальцы. — Национализм. В моём случае получится национализм.       Тим чувствует, как колени уплывают из-под ног. Как земля его скидывает. И как на рукаве пальто барона вырисовывается красная повязка. — Получается ты… Ультраправый? — Нет, блять, ультралевый. Естественно. — Блять.       Глаза Тима устремляются на пустынные дорожки. Если кто-то их увидит, то ничего такого не подумает. Девушка на коленях мужчины. Обычно. Только девушка оказывается мальчиком. В платье, с помадой, в колготках в сетку. Только из одежды мужчины вырастает форма. — И что делать? Подожди, — вдруг спохватывается Тим, — но тебе же… Такому, как ты… На это всё плевать?       Барон поднимает глаза. Красноватые омуты крови за стеклом. — Нет. Думаешь, я прямо-таки надмировой демиург? На моих глазах расцветали всякие Махно, Вашингтоны и Николаи. Но почему-то меня заинтересовали не они…       Тим закусывает щёку изнутри. Становится отчего-то холодно. Хоть барон его и гладит. По женской шубе. — Но раз ты… Правый, то ты не… Ну, в вопросах…       Тим выразительно показывает глазами на себя. На платье. На колготки. Подразумевая изнанку человеческой любви. — Моё мнение ты знаешь по этому поводу. — И… Даже ничего, что я… — Тим показывает руками на лицо. Широкие брови. Нос. Глаза. Что-то схожее с тем евреем.       Барон усмехается. — Ну это же не мешает тебе дрочить на эсесовцев.       Тим готов сдуться в лужицу. — Как ты… — Я же знаю… — Л-ладно… — Тем более, если бы что-то было не так, разве я бы продолжил тебя считать своим?       Тим слегка улыбается. — Нет. — Вот видишь? Сомневаюсь, что ты бы в живых остался. — Но ты же… Не любишь это?       Барон кидает бычок в урну. — Ты ещё ничего. Этого хватит. — Точно? — Точно.       Тим выдыхает. Наци-папочка. Звучит, как название сериала-комедии. Только ситуация тревожная. Как холодное, негреющее, но пока белое солнце…