Весна

      Из душа Тим обычно идёт медленно, вынося вперёд ногу, беззвучно опуская на неё тело, шагая, выступая павлиньим шагом, осторожно и небыстро.       Это обычно. Если не холодно.       Из ванной Тим выбегает, как на мороз, шлёпая босыми ногами, быстро, резко, с каждым шагом не плавно покачивая, а резко трясясь всем телом, с улыбкой на губах от случайного воспоминания несётся к себе, как в детстве бегал от чудовищ в ванной, спасаясь под одеялом, мягкой, приятной тяжестью.        На кровать он запрыгивает, тяжёлым котом, зарывается, даже слегка мурчит, чувствуя, как по телу разливается тепло. Танатос на комодике щурит золотые глаза. Прыгает на кровать. Чем-то шуршит…       Тим открывает глаза. На красновато-чёрном одеяле лежит халат.       Ткань странная. На вид жёсткая.       Ещё и полосатая. Как тюремная роба.       В него вложена картонка. Вытянуто-округлый почерк. Знакомый. «Раб должен поклониться хозяину». И помадный поцелуй. Сердце Тима сжимается болезненно-сладко. Его халат оказывается сброшен на постель. И тут же соски трёт грубоватая ткань. Застёжек нет. И, видимо, так и должен носиться. На голое тело.       Танатос закрывает глаза. Он что-то знает. Во всяком случае, Тим в этом уверен.       Ноги его так же ни в тапочках, ни в носках — округлые, но с едва заметной сеточкой вен на ступнях. Шагает он быстро. Чтобы дойти до небольшой двери, между ванной и комнатой барона…       Чтобы дойти туда. И захотеть упасть на пороге.       Это предел его желаний, от которого рвутся все мышцы и связки сердца. От которого подгибаются ноги. И от которого из горла вырывается громкий, почти что шокированный вздох.       Голые стены комнаты, похожие на тюремную камеру или на подвал меркнут. Лео, Маркус, Валерий. Все трое. В форме. Немецкой. Времён тридцатых-сороковых. Маркус оказывается оттолкнут от низа барона, выпрямляясь и оказываясь около плеча. Шесть глаз — на Тима. И все непривычно твёрдые.       Дверь за Тимом захлопывается, он оседает на пол, задыхается, моргает. — Это…       Его губы сумашедше растягиваются. — Kleine Jeude пожаловал на огонёк… — глаза барона полуприкрыты. От этого их выражение кажется жёстче. — Я… Какой ты… — шепчет Тим, ползёт ближе…       Наручники и укус в щёку протрезвляют его моментально. Валерий оказывается сзади. Форма царапает тело. — Что…       Барон одним жестом пальца манит Тима к себе. — Ведь тебя это заводит, да? Ты хотел этого? — его голос низок. Тим глядит на него. Идеально сидящий мундир, тот предел желаний, на котором дрожат руки и ноги, на котором хочется упасть в конвульсиях восторга тут же.       Тим не может сказать ни слова. Барон сужает глаза. — Отвечай! Это приказ. — Да, — выдыхает Тим.       Барон улыбается. Но холодно. Жёстко. — Очень хорошо… Только я разрешаю тебе видеть это, потому что я захотел. Не думаю, что маленький грязный Jeude заслужил…       Тим пытается выпрямиться. Глядит прямо в глаза. За что получает несильный, но ощутимый шлепок по щеке. — Рабы в глаза хозяину не смотрят! Запомни это.       Барон встаёт с кожаного кресла. Подозрительно мягкого. И без характерных линий между особыми пластинками. — Думаешь, ты сюда попал только за красивые глазки? — шепчет на ухо Маркус и впивается пальцами под халатик. Тот сползает на руки, скованные сталью. Остаётся там. — Таких, как ты десятки… Таких же грязных, маленьких, которых и трогать не хочется… Ты тут только потому, что твой фюрер так хочет.       Тим дрожит. Маркус сбрасывает с себя пиджак, обнажая белую грудь с портупеей поверх рубашки. — Ты думал, что я буду с тобой нежным папочкой, — улыбается барон, — придётся разочароваться… Хотя для послушного, жирненького мальчика я сделаю исключение…       Сердце Тима колотится, как у зайца в зубах лисы. Из члена вытекает белая влага… — Кое-кто хочет кончить ещё… Даже не опадает.       Тиму одновременно страшно, стыдно и сладко. Он не хочет, чтобы эта пытка, его плен, откуда не вырваться, заканчивалась. — Кажется, кому-то нужно укоротить… Такую маленькую, чтобы и мыслей не было.       Тим дрожит. По его животу скользит острие шпаги. Вытащенной из ножен на поясе барона. Настоящей. — Пожалуйста… Н-не надо… — шепчет Тим. Краска то приливает к лицу, то отливает. — Почему же не надо? Kleine Jeude будет послушным… И не будет думать о том, как бы опустошить свои яички. — Я… — Тим сглатывает, — я буду послушным… Папочка.       Шпага шлёпается об жир живота. — Как меня надо называть?       Тима это чудовищно заводит. Ведь было такое. Уже было. — Мой… Мой фюрер.       Рот наполняется слюной. — Молодец.       Тим возбуждается. Позорно, грязно, неправильно возбуждается. Особенно тем, как барон подчиняет его своей воле. Тем, что заставляет чувствовать себя жалким маленьким рабом перед ним, таким властным, таким… Выше его. Куда больше, чем только Господином. — Знаешь, как бы мне хотелось тебя насадить на эту шпагу тут же… Или на нож. Прямо здесь. Только я не хочу их пачкать… Об такого недостойного, похотливого, законченного раба.       Тим вдруг чувствует, что ноги его не держат. Он оседает возле ботинок. Тяжёлых. Жёстких. И целует один, второй, яростно, проклиная свою слабость, наслаждаясь этим, когда ботинок оказывается на его кудрях, придавливает, почти болезненно.       Пончик. В руках барона огромный, политый славящейся глазурью пончик. — Хочешь это?       Тим глядит на него с вожделением. В животе урчит. — Тебе придётся кое-что подписать.       Валерий тут же подаёт из-за спины пергаментный лист, Тим почти выхватывает ручку, из всех строчек от одного мимолётного взгляда выцепляя только одно слово — «По желанию», тут же ставя внизу рваную, неровную каракульку.       Сверху слышится иронический смех. — И опять не посмотрел, что подписывает! — Что поделать, если у Jeude радость — фюрер его милует. Даже в рабы производит…       Пончик в рот грубо запихивают. Почти проталкивают в горло. Тим мычит, почти давится, но глотает, с шумом выдыхая и глотая кусочки.       Глазурь, смешанная с распаляющим кровь снадобьем. Весьма жестокая пытка. Особенно для несдержанного Тима.       Тот хочет ещё и ещё, особенно того, как по нему скользят ножи, как щупают его чистые белые люди, его, маленького, грязного еврея с рабской «моськой», как они высекают ножом крохотные капельки из-под его груди, три одинаковых слова, последняя буква «А» перетекает в начальную «Ш», но на порезах тут же оказывается плёнка, кровь они до остатка выпустить не хотят.       Они щупают его в резиновых перчатках, заставляя смочить их слюной, во рту остаётся вкус резины, они трогают всё тело, поглаживая пошлёпывая, проверяя везде, где можно, хватая за бёдра, за руки, измеряя на животе жир, морщась от его «недостаточности», одни пальцы скользят внутрь, будто нарочно, по передней стенке, Тим не знает, что они выискивают, флешку с гетеро-порно, порошковую порцию эндорфинов, он только чувствует приятную растянутость и скованность. Он понимает. Ему нравится такое обращение. Нравится, что он грязен. Что он нечистой расы. Что он омерзителен, но для барона особенно притягателен.       Внутри него что-то вибрирует, тело облепляет что-то липко-тягучее, обтягивает, обжимает, выкачивая воздух, ощутим этот контраст на особенно чутких местах его тела открытых, по которым отвешиваются шлепки, о которых говорят так бесстыдно и жарко, что они похожи на женские, а Тим понимает, что так и есть, что барон морщится, глядя на его поросль, сверкая глазами приказывает Маркусу-"гестапо» заняться этим, Тим дрожит только от одного слова, понимая, что попался, что это его наказание, пытка, что он никуда отсюда не денется, что он послушно подчиняется всему, что с ним делают.       Он подчиняется пальцам, которые проникают на место вибратора, в резиновой оболочке, сначала понемногу, щедро покрытые смазкой, хлюпая, вторгаясь внутрь, два, три, наконец, четыре, и Тим дрожит, уже извлечённый из латексного ложа, стоящий на четвереньках на постели, когда его почти насилует огромный кулак, без нежности, но так, что слёзы на глазах текут не от боли, а от удовольствия. — Какая жирненькая попка… А не урезать ли вам паёк, Kleine Jeude? — говорит барон, показывая зубы. — Пожалуйста, я… — слабо шепчет Тим. — Ну хорошо, хорошо, после… Что нужно сказать? — Возьмите меня!.. Умоляю.       Но он получает только жёсткие удары многохвосткой, пока Маркус зарабатывает на своё удовольствие ртом, под низкие стоны Лео, возбуждение кипит, нарастает, но до логического финала не доходит, Тим дрожит, видя, как его хозяин, его фюрер почёсывает над демоническим хвостом Маркуса, толкаясь в его рот, и видя, как из окольцованного внизу и пробитого золотом наверху члена сочится смазка, Валерий тяжело дышит, с новым и новым ударом разжигая какое-то адское пламя.        Тима берут втроём, грубо, без намёка на нежность, в одну маленькую, но уже растраханную кулаком дырочку, которая охватывает их горячей узостью. Он кричит. Громко, с заломленными за спину руками, слабеющий, маленький, изливающийся раз за разом, как от ударов тока. — Ох… Блять. Какой ты… — рычит барон, трётся об члены своих вечно молодых любовников, проводя рукой между рогов Маркусу, щекоча, заставляя того постанывать громче, почти перекрывая сладкие вопли нежного, растерзанного еврея. — Да, да… Oh, Ja-a-a… — Тим сжимается, вытягивает рык, слёзы капают вниз, это жарко, это почти больно, но на губах бешено-эротически-экстазная улыбка, от которой хочется впиться ему в губы, укусить, прорезать бритвой клыков, но тем самым заласкать, занежить, чтобы он кончил самый последний раз, не сумев сдержаться.       Дыхание учащается. Натиск послеоргазменных ощущений Тима слишком силён, он кричит, бьётся, дрожит, чувствует, как сперма, горячая, дьявольски-раскалённая, принадлежащая иному существу, нежели инкубу, брызгает на его лицо, на спину, на ягодицы, на всё тело, заливая и заставляя выгибаться под её горячими, пламенными потоками…       Тим выжат, почти обескровлен. — Sehr gut, Jeude… — шепчет ему на ухо барон и припечатывает рукой к ягодицам, спасённым от лишения их жира. — Мой… Мой фюрер.       Слово, как горький шоколад.       Барон улыбается. И выходит из Тима последним. — Но контракт ты всё-таки прочитай…