Весна

      Тим приходит в себя после сна на холодном, голос полу. На теле — только тот самый халатик. Больше ничего.       Перед этой ночью, уже второй в этой узкой камере, где не было даже света, он всё-таки прочитал. Второй свой контракт. Который с самого первого раза не казался чем-то, что тяготило.       Оно только сковало.       Пункты, под которыми оказалась подпись — странные, непривычные, даже для самого изощрённого контракта. Как они вообще родились — Тим не знал. Но это было правдой. Настоящее желание барона было на них.       Тим просто обязан этому подчиниться. Даже если оно кажется постыдным, так, что сердце заходилось в стуке.       Но это было лучше, чем немое молчание барона. Зимой. Когда дни длились пару часов. Когда не было сил даже накинуть на себя петлю. Когда хотелось только одного. Поскорее всё закончить. Даже несмотря на то, что рядом был не один только Лео. Который глотал таблетки следом за Тимом. Не за компанию. А за одинаковую проблему.       Кольцо на пальце, повторяя закованную шею, холодеет.       Уж лучше дать свою дырочку на осмотр.       Это тоже пункт. В любое время дня и ночи, как и готовность подставить попку, ставшую из «субтильной и сплинной» пухлой и мягкой. Носить платье — ничего. Тем более, трижды в неделю. Хуже быть не может.       Лучше тоже. Но он согласен.       Дальше — один щелчок пальцев — он на коленях, активно работающий ртом. Или облитый раскалённым кофе. Или выпоротый. Что угодно лучше, чем молчание. Его, Лео… Маркус и Валерий не молчат. Не могут. Дел у них слишком много.       Контракт он читал как Библию. Только никогда не брал её в руки, не считая одного детского раза. Не знает, как читать. Не знает, что думать. — Подъём!       Вместо нежных, ласкающих, тёплых, приятных ощущений от ладоней — брызги воды. Ледяной. Такой, что Тим тут же подскакивает, покрываясь мурашками, выглядя, как мокрый голубь, жалкий, распластанный по полу, глядящий полуслепыми глазами на кота, который приближается к нему. Готовый уже поглотить незадачливую птичку. — Ай… Лео… — Тим прикрывается рукой, хочет отползти в сторону, хоть как-то скрыться от брызгающей воды.       Его окатывает почти волна. Холодно. Куда холоднее. — Как меня называть, грязный Jeude?! — Мой… Мой фюрер. — Лучше. Кажется, тебя надо научить послушанию… Чтобы ты понял, что я только фюрер… И никак иначе.       Руки задирают халатик. Тим дрожит. Но чувствует, что этим руки не принесут ему вреда, руки, которые бегут по ягодицам, по ляжкам, хватают, грубо, без нежности, почти жестоко, но очень приятно, от этого Тим стонет, слегка прогибается, а пальцы, уже одетые в резину, проходят внутрь, растягивают, поглаживают, приоткрывают вход, Тим подрагивает, это приятно, но он чувствует, что нельзя показать удовольствие целиком, даже когда врываются уже три, а потом четыре, наконец, все пять, пробуждая, заставляя дрожать и, наконец, вскрикнуть, от боли, от удовольствия — Тим мало понимает, только гнётся. — Тебе нравится? — шепчет его мучитель. — О!..       Барон показывает зубы. За «папиным», мягким халатиком учащённо стучит железное сердце. Которое при виде муки, пусть и сладкой, стервенеет моментально. — А вот так?       Кулак толкается внутрь совсем уж нестерпимо.       Барон приносить боль порой любит. В основном, если человек, которому не посчастливилось попасть под эту пытку — полное дерьмо.       Тим лучше. Даже несмотря на свой вид. Даже несмотря на приторно-паточную агрессию. Мучить его порой хочется. Даже просто необходимо. — А-а-а-ах…       Одна судорога — и узенький проход пульсирует, подставленную руку барона что-то заливает, Тиму слишком приятно, он дрожит, сладко, громко кричит, понимая, что ещё чуть-чуть, ещё миг — и будет слишком больно, чтобы сдержаться. — Маленький грязный еврей думает, что это заслужил?       По жирку ударяется ладонь. По лицу, по щекам, по губам — барон наказывает его, сам не зная, за что, почему — хочется лишь мучить. Он бы его растерзал. Тут же. Без амнистии, без обжалования…       Тим чувствует, что желудок его скручивается в тугие кольца.       Он хочет чувствовать эту лёгкую, сладкую, приятнейшую боль. Его она возбуждает. Страхом перед ним…       Он волнуется. Высокие, рослые, сильные мужчины возбуждают у него волнение. И страх маленького перед большим. Барон говорил — простое выживание. Если бы этот страх не был приятен.       Его вытаскивают из камеры почти за шкирку. — Во что ты одет? Быстро оделся прилично! — А… Во что? — Ещё задаёшь вопросы? Бегом!       Тим в свою комнату почти подрывается. Бежит, ищет, шкафы приоткрыты, но есть ли там что-то стоящее, вроде как, та, полосатая кофта, да ещё длинные, домашние штаны… Будто «приличия» эти так обязательны. — Ты здесь?       Тим поднимает глаза. Маркус. Улыбается. Руки в мелком, приятном пушке. На щеках лёгкие «колючки». Тим любит их гладить. Но сейчас понимает, что получит за это пощёчину. Или что похуже.       Маркус прищёлкивает пальцами. Будто машинально. Глядит в упор. Губы растягиваются шире. Похотливый чёрт. Чёрт бы его побрал…       Щёлкает снова. Выражение лица непонимающее. — Ты глухой?       Тим моргает. — Алло! Ты не понимаешь? — А что я… Должен делать? — Тим хмурит брови       Глаза Маркуса становятся жёстче. — Ты прикидываешься идиотиком? — Нет… — смущённый Тим потупляет глаза. — Иди сюда. Живо!       Тим оказывается зажат в железных руках, которые обхватывают его, не дают вырваться, даже пошевелиться, выдохнуть, его тянут куда-то, он пытается отбиться, но понимает, что пользы мало. — А… Отп… — Никуда ты не денешься, чмошка маленькая.       Маркус сжимает руки сильнее.       Тим почти не дышит. Ситуация жуткая. — За что его? — За идиотские вопросы! Иди тоже, ты будешь нужен.       Валерий рядом улыбается, мягко, но в глазах — огонь. — Конечно…       Тима затаскивают в полутёмную комнату, совсем, как его камера, только несколько больше, крупная, посреди которой стоит стул. Ножки его затянуты чем-то непрозрачным. Тим сглатывает. И тут же оказывается на нём, привязанный, хотя, скорее, прикованный.       Становится страшно. Потому что в руке Маркуса появляется кнут. Шаги за дверью кажутся спасительными. Только барон, по всей видимости, маленького еврейчика спасать не торопится. — Что тут происходит? — голос Лео спокоен. При виде обнажённого Тима он едва ли не облизывается. — Включает дурачка он, — отзывается Валерий и шагает к барону ближе, — если позволите, мой фюрер…       Тот делает рукой знак, требующий что-то вложить в ладонь. Следующий миг опален красно-жаркой темнотой на роговице. Это боль. Чистая, красно-огненная боль. Тим выгибается на стуле, от которого идёт покалывание всего тело, как тогда осенью, на электрофорезе, неосторожная медсестра выставила слишком большую мощность, да так, что Тим аж подскочил, сейчас его бьёт непрерывно, неприятно, он вопит, но в ушах всё звучит хрипом, как трахея нараспашку, как на электрическом стуле, только удары несмертельны, только губы растягиваются в сардонической улыбке.       Это и порка, это и ток, это всё сразу, даже не думает отпускать, ещё чуть-чуть, и никакой дефибриллятор не поможет стоящему сердцу, которое колотится так, что не чувствуется пульс. Барон хлещет Тима отчаянно-сильно. Так, что устаёт его мускулистая рука. Которую было щупал этот мальчик. Недостойный даже самого нежного прикосновения.       Тим дрожит. Он понимает — ещё чуть-чуть, и он больше не выдержит, это пытки, не ведущие к гибели, они надламывают, они обвивают шею солярными кольцами, они становятся рябящими, изломанными крестами в глазах, они заставляют наконец громко закричать: — Не надо, не… Не надо, пожалуйста!..       Барон не останавливается. Бьёт он жёстко. — Покажи маленькому отребью, как нужно себя вести…       Удары тут же становятся слишком частыми, резкими, до крови, до алых брызгов, не задевая грудь, которая трепещет под проживающими импульсами. Тим кричит. Не может не кричать.       Он вдруг находит себя на том же стуле, только уже без боли, с чем-то приятнее, таким, что он дрожит и почти трепещет, понимая, что внизу что-то вибрирует. А его дырочку разминает что-то твёрдое.       Секс-машина. Его наказание. Его наслаждение, пока фюрер, вместе с гестапо и партией медитируют на картину слабого, униженного, но притягательного унтерменша, как бывает притягательно всё грязное, всё недостойное хозяйских рук, липко-противное… Но сладкое. — Очень хорошо, Jeude… Тем более, что твоя крохотная вишенка подойдёт только вибратору для женщин…       Это стыдно. Над ним издеваются, как могут. Но это приятно. Тим сам не знает, почему. Раньше он бы зарыдал. Теперь он улыбается.       Его на самом деле почти насилуют. Но ни жалобы, ни крика… Только стоны похоти. Греха.       Это приятнее, чем танец на шесте. Это сверхощущения. Ангельская милость. Для него.       На резиновую головку течёт маленькая струйка, яички жмутся, а глазки… Закатываются так, что на миг прикрываются. Это идеальный финал. Для него.       В такие мгновения он понимает, что согласился бы на всё, что угодно. Чтобы его растерзали тигры, чтобы он оказался голым на улице, чтобы он был его подстилкой, его столиком, его безвольным мальчиком для битья, его подопытным кроликом, но быть его вещью, принадлежать ему. Пока не наиграется. А потом дать себя откинуть. И позволить убить себя.       Потому что он знает.       Смерть от его рук будет сладкой. Но он этого уже не почувствует…