Весна

      Он идёт за картонно-мелованной коробочкой, как за ценностями, которые лежат в пока что не ограбленном банке. Идёт, как на преступление. Хотя знает, что не делает ничего противозаконного.       Он так бегал за валерьянкой. Чёрт, когда это было? Это было осенью или зимой, того давно ушедшего года, который высосал все жилы, да и вообще, нужно было бы начинать пить этот морфий для психики именно в него. Конец которого он встречал со вздохами облегчения. Всё так же выпивая валерьянку. Жёлтые, мерзко пахнущие таблеточки. Сладкие.       Эти кажутся ему не меньшей гадостью. Но без неё никуда. Как закоренелому алкашу без трехсот грамм. Как торчку без таблеток.       Хотя он уже и есть торчок.       Ищет лекарство, но не для того, чтобы исцелиться. Чтобы не было слезливости, злости по любому поводу, за которую ему часто давали в зубы. Он уже понимает, что подсел. Раньше это казалось чем-то интересно романтичным.       Оказаться «кокаинеткой» в теле мальчика, какой-то Мусей Сериз, Коломбиной, Лорочкой — интересно и романтично. До того, как нос начнёт проваливаться.       Быть зависимым — для него кажется написанной историей той обожаемой эпохи.       Когда он уже должен был быть закончить курс таблеток? Их нужно было пить один сезон. Один сезон. Носовые слова на языке, который прилипает к языку. Знакомый ещё со школы. Дающий статус какого-то комнатного полиглота. И знатока зарубежной литературы. Непонятно, почему именно «… Лето…». Если в оригинале «сезон». То, что Лео сочёл хуйней. А Тим зачитывался. По-тихому.       Думать о чём угодно. Только чтобы отвлечься от страха. Пол на кухне холодный. Таблетки там. Чтобы не забывать пить. Хотя и так напомнят. Это точно. Только уже пора бы бросать.       А не получается.       Глотает даже без воды. Привык. Это в мыслях. На самом деле он даже не дотянулся до шкафа.       Достаёт. Коробочка. Слегка потрескивает в руках. Не гнётся под пальцами. Слабая, непрочная, обычная картонка. Наполненная внутри золотом.       Таблетки. Достаёт две. Закидывает в сухой рот. Глотает. В ушах хрустит блистер. Кружочек в горле кажется наждаком. Тим почти дрожит. Ощущения жуткие. Это как укол с дозой. Неприятно. Но ради блаженства…       Вспыхивающий свет ослепляет, заставляет, зажмуриться, оказавшись пойманным с поличным. Язык колет. Горло сдавливает жестокой хваткой. В дверях — Лео. Тим суетится, как застигнутый светом таракан, куда-то в сторону откидывает коробку, но она хрустко и суховато-звонко шлёпается на столешницу.       В глазах барона холод. И жестковатое любопытство. — Ты что здесь делаешь?       Тим и не знает, что ответить. Он просто теряется в таких ситуациях, и это не безобидные утехи рукой, когда всё легко разрешается поцелуями и доведением до финала, это серьёзно, это… Тим не знает, как назвать это, вроде как, ничего такого, но кажется чем-то почти страшным. — Я задал вопрос. Отвечай.       Голос сочится холодом. Отвечать не нужно. Барон замечает коробку от таблеток раньше. — Тебе не кажется, что сейчас немного поздно?       Тим смотрит глазами загнанного в угол зверька. Таблетки медленно и царапающе падают в желудок. — И вроде ты должен был закончить курс…       В животе холодеет. — Я… Я пытался.       Тим говорит это почти машинально. Но это начало конца. Это он понимает всегда, если говорить что-то не следует. Но потом. — Так…       Барон говорит это так, что Тиму хочется провалиться сквозь землю. — С твоей «терапией» ты уже бы не пил. А зачем ты пьёшь? — Не знаю… Я пробовал бросить, но… — Что «но»?       Тим уже готов от напряжения заплакать. Но при бароне это худший вариант. — Мне сказать за тебя?       Руки дрожат. Глаза наливаются слезами. — «У меня ебучий синдром отмены, а при попытках сбросить у меня начинается адовый пиздец с эмоциями, но я молчу, как последняя сука с засунутым в жопу языком». Да? «Пизжу, потому что ничего не хочу рассказывать.       Тим трясётся плечами. Закрывает ладонями лицо. — На меня смотри!       Голос негромок. Но лучше бы Лео кричал. — Меня не ебёт, что и сколько ты уже на этом торчишь. Какого хуя ты мне об этом не рассказывал?       На это Тим ответить никогда не сможет. Просто потому что не знает, что заставляет его молчать. Страх перед тем, как отреагирует барон? Может быть. «Неважность» проблемы? Ещё возможнее.       Пощёчина замирает в трёх сантиметрах от бледно-жёлтого лица. И он видит. Как Тим, даже не почувствовав ветерка от резкого движения на щеке, сжимается, почти что падая. Это боль. Уже почувствованная. — Иди сюда.       Тим другую щёку не подставляет. Поэтому прижимается к барону кривым, неидущим к его лицу носом. — А что тебя ебёт? — спрашивает он и поджимает губы. — Котик… — барон прижимает его ближе, — всё, что касается тебя. Твоё состояние, вся твоя маленькая жизнь…       Тим уже рыдает в голос. Заливает слезами майку. — Понимаешь, я очень переживаю за тебя. Поэтому и ору. И треснуть тоже могу.       Мягкие губы оказываются у холодного ушка. — Ведь сам говорил, что после боли и слёз становится приятно?       Тим слегка притихает. Барон его уводит из кухни. Осторожно, мягко, как неходячего, почти на руках, слабого, такого… Просящего защиты.       Тим из тех, кто просит. И особенно у тех, кто сильнее его. Но чаще он молчит. Показывая всем видом, чего он хочет.       В спальне барона тепло. На кровать набросаны шкуры. Меховые одеяла. Тёплые, пушистые, в которые хочется зарываться лицом. Барон закрывает дверь. На щеколду. Остаётся в одном белье. — Ложись ко мне.       Тим ныряет в одеяла. В горячие, приятные руки. Он греется в них. Хотя его тело трясёт. От слёз. — Котёночек…       Он будто стирает ту невидимую стену, которая разделяла их.       Комендант и заключённый. Нежность. Под прикрытием жестокости. На всю ночь.       Почему-то он всегда представляется комендантом или кем-то выше. Один раз он спросил: «А если бы я был им, а ты только евреем? Мне жертвовать карьерой ради тебя? Собой?».       Тим понимает, что в случае чего — он это сделает. Как бы не доказывал, что Тим для него — просто игрушка. За такие отдают миллионы. За такие сходят с ума. За такие убивают. — Послушай меня, пожалуйста. Ты будешь понемногу с этого слезать. — Нет, нет, я… Я не смогу. — Надо котик. Я буду с тобой. Помогу тебе справиться. Завтра ты выпьешь уже меньше. Не две, а одну и три четвертинки. — Это будет тяжело. Как… Как тогда, — после паузы всхлипывает Тим и шепчет чаще и сбивчивее. — Когда? — Зимой. Когда батя… Утонул.       Шестнадцатое декабря он просто ненавидит. Как апофеоз того мучительного года. Он знает, как это всё произошло. Но не понимает. Не может понять.       Как его отец оказался в центре города, видимо, уже пьяный от купленной в магазине трети литра, даже не помнит, зачем он поехал. А потом… Видимо, не удержался на краю бетона порта.       Десять метров, три до дна… И мачеха звонит на утопленный телефон. И на опознании теряет сознание. И хоронят на копейки. И холодно на кладбище где-то на краю города, до которого ехать нужно около часа, и это только западный край. И не знает, почему его не сдали в детдом. Наверное, потому что слишком похож на отца. Ремонтника. Тем, что кажется глупым и злым, как мелкая псина. Тем, что волосы его похожи на спутанную шапку. Как у него. Тем, что пухлость превращается в кости. Мать, которая уже, наверное, превратилась в груду костей, которую Тим даже не помнит, дала только пухлые щёки. И небольшой рост.       Что было потом — помнит мало. Видит перед собой только синеватое тело. Только гроб с восковым лицом. Только орущую мачеху. Которая обвиняет в бесчувственности. Хотя он только затих. В болевом шоке… — И я… Я понял осенью, что кроме тебя… У меня никого. — Oh, armes Kind… Beschissen Fater… Прости.       И Тим не знает, улыбаться ему от такой заботы или рыдать громче. Он затихает. Дрожит. — Да ничего, ничего, я…       Тим вздыхает. Прижимаясь к бёдрам барона. Чувствует, как ему становится жарче. Как тепло окутывает. Как барон нежно дышит в самое ухо. Как от него одуряюще пахнет им… — Пойми, я забочусь о тебе. Я хочу, чтобы… Чтобы ты был счастлив и с тобой всё было хорошо. И чтобы тебе…       Рука скользит на бедро. — Было легко выполнять каждый мой приказ.       От этого мурашки бегут чаще. Тим едва дышит. Ласкающий папочка превращается в фюрера. Наполовину зверя. — Ведь согласись, что в таком положении, это трудно…       Тим улыбается. — Так понятно. — Ну вот. — Так хочется поскорее меня… Заполучить?       Барон негромко смеётся. — Тогда мой первый приказ по новому плану — сокращать дозу. — А если будет хуже?       Барон придавливает пальцами к кровати. — Тогда трахну так, что забудешь, как дышать.       Тим улыбается. Слегка поглаживает отросшими коготками ладонь. — Честно? — Я когда-то врал тебе? — Никогда. — Тогда жди, — барон улыбается. И втягивает мальчика в жаркий, нежный поцелуй…