Весна

      Поза. Унизительная, полураспятая поза. Принятая, как приколоченная гвоздями. Настолько же неудобная, насколько и стыдная.       Ноги пульсируют гвоздями. Согнуты в коленях. Прижаты к животу. Разведены. Между бёдер — поросль. Этого быть не должно. Это то, что барона отталкивает. Это кажется ему противным. Он касается этого в перчатках. Проводит пальцами. Будто гладит. Но его жест отстранён. — Бля, как же ты зарос…       Внизу у Тима что-то дёргается. Ощутимо. Он этого не замечает. Но Лео это видно. Одно дрожащее движение органа. И всё.       По нему начинает проскальзывать холодное, острейшее лезвие. Такое, от которого тело готово извиваться. Как брюшко наколотой на пробковую дощечку бабочки. — А может быть, отрезать?       Барон говорит это просто. Но так, что у Тима внутри всё вскипает ледяными волнами, а потом резко плюхается вниз. — Не надо. Мне он ещё нужен. — Ну почему же. Раб не будет отвлекаться на стояки… Будет выполнять всё послушно… — Я и так послушный.       В глазах барона вспыхивает алый огонёк. Крови. — На все сто? — На все сто…       Тим едва дышит. Без члена он не останется. Это точно. Но каждый раз он боится того, что может сказать барон. Того, что он бы сделал. Но в последний миг останавливается. — Тогда мой приказ. Сейчас же идёшь и собираешься. Едем на депиляцию. Живо.       Тим бежит, сверкая и потрясывая голыми ягодицами. «Собираться» означало «Одеться как обычно». Не платье. А простые штанишки. Только широкие. Осенью в такие бы поместилось два Тима. Теперь же они оставляют на животике красную полоску от резинки. След полноты. Зато крепко держатся. Не спадают. Как раньше любые висели на выпирающих тазовых костях — его мукой и невозможностью спать на животе. Рубашка… Самая удобная. Мягкая. Несколько раз уже стираная. Жарко в ней быть не должно. Да и холодно тоже.       Но кое-что он всё-таки добавляет от себя. Красный длинный тюбик. Внутри — нечто тугое, стеклянно-блестящее, с миниатюрной кисточкой, которая даже не требует карандаша. Жидкая помада. Алая. Если потечёт — будет похоже на ту сам нереалистичную кровь на вампирских картинках из интернета.       К косметике он уже привыкает. Носит её с удовольствием. Попутно заводясь от неправильности и непристойности движений размазывающих помаду. Но лишь такую, которая нравится барону. Никакого крема. Пудры. Всё естественно до того, что превращается в гротеск.       Даже ногти стал отращивать. Только они слоятся и порой ломаются.       Чем не Аллочка Серебряная, а?       Он уже чувствует, что она в нём живёт почти солитером. Что превращается в его часть. Будто в ответвление матки. В грудь.       Ему кажется, что имя «Алла» должно быть его. Он и есть Алла. Наполовину. Другая половина — Тим.       Мысли в машине спутываются, толкаясь об слои музыки. Барон знает, что слушает он хрень. На полную громкость. Так, что наушники потоки, окрашенные цветами зимнего, холодного заката и металлического цвета ржавчиной, не сдерживают. И это ещё не оттенки синей стали и фонарного оранжевого.       Идти на депиляцию не очень-то хочется. Тоже стыдно. — Будет какой-то… Дядька смотреть, ну зачем? — А ты что, прямо так застеснялся? — Валерий с переднего сиденья ощутимо улыбается. — Было бы на что смотреть!       Маркус в своём репертуаре. И что с того, что у Тима в два раза меньше… Хотя с таким слоем жира в три. Ведь не критично, да и зачем ему огромный. — Да нормальный у меня… — Ну да, конечно.       Тим надувается. Смотрит обиженно-рассерженно. Хомяк, оставленный без семечек. — Да ладно, я шучу. Кто там на твоё наследие в копейку смотреть будет.       Барон смеётся. Тим смотрит на него, по выражению мачехи, «Как Ленин на буржуазию». — Ну всё, обиделся. На обиженных волки срать ездят, запомни.       Тут не сдерживается уже Тим. Всхлипывает смехом в ладони. Трясётся. — Вылазь. — Волка везти? — он смеётся почти без звука, уже слезясь. — Идиотыш, приехали мы!       До салона Тим идёт шатаясь. Но в нём живот снова схватывает страхом. Вроде как к врачу. Который раздевает и щупает. Только тут некритично. Вроде, даже необязательно.       Очки на глаза давят на переносицу. Ощущения… Ощущения странные. Такие, что повторять их вроде и не хочется. Но надо. Холодное, липкое нечто. Это вроде, как гель. Руки в перчатках размазывают его палочкой. При этом не касаясь. но только самое дерево… Прикосновения. Такие, что хочется сжаться. Тим закрывает глаза. Становится почему-то страшно. Тим видит краем глаза мужчину над ним. Вроде как, привлекательный. До тех пор, пока по коже не начнут водить потоками жгучего света. Начинают с рук.       Это горячит. Как галька в жаркий полдень на море. Пара секунд, потом, вроде остывает. Испаряя с кожи волосы. Дотла.       Маркус лежит спокойно. Тоже потеряв счёт времени. Его мастер тоже красив. Глаза Тима бегают. Не зная, за что уцепиться. Вот и ловят мельком, что угодно. Почему-то ширмы нет. Или им просто не нужно.       Pulchritudinem requirit sacrificium.       В виде стиснутых зубов. Почти в ожоге. Для белой, чувствительной кожи это неприятно. Она будто сейчас начнёт краснеть. Вместе с щеками. При виде того, что происходит рядом. На второй кушетке.       Член Маркуса оказывается в плотном захвате губ. Которые движутся вверх-вниз. Язык Тим не видит.       Он его чувствует.       Живот с лёгким пушком горит. Зубы почти скрипят. Маркус улыбается. Руки касаются кожи.       Он не знает, сколько это длится. Час. Два. Наверное. Но всё это время он в напряжении. Таком сильном, что кажется, будто он сделан из камня. Периодически переворачиваясь. Тоже по мановению руки.       Пах будто варится. Хорошо, что не так жжёт. До боли. Вздохи Маркуса рядом кажутся невозможными. Внутри что-то кипит. Как всегда, если его что-то раздражает. Он тогда превращается в мелкую собачонку, которая тявкает на собственную тень.       Вот и сейчас так. Ничего не меняется.       Или это от трети таблетки?       Маркус лежит спокойно. А Тима всего колет. Даже бумажное полотенце, которым его вытирают. Спасибо, хоть не кухонное. Уже хорошо. Что-то зреет внутри, как виноградные лопающиеся ягодки.       Сам себе Тим кажется даже противным. Куртка, сапоги на тяжёлой подошве, чтобы не мокли и ноги не мёрзли в сырости, всё наползает на него вмиг, тут же оказываясь на теле, он слегка морщится, когда заедает молнию, но тут же одним рывком дёргает вверх, застёгиваясь, бежит на улицу, на снег, пока Валерий расплачивается, пока Лео в упор глядит на мастера, пока Маркус целует его. Лицо обжигает холодом и влагой. Вроде, «гелик» открыт, шофёр там, но сбоку мелькает черная тень, она упругая, на неё Тим натыкается и оседает в грязь, поворачивая ногу. — Ой, девушка, извините пожалуйста.       Ладони помогают встать. Извинения от какой-то Тим даже на «девушку» внимания не обращает. — Ничего, ничего… — цедит он сквозь помаду, — вообще…       Мгновение молчания. Он старается выпрямиться, поднимает глаза… — Тим! — Тётьсофа!       Дрожащие фуксиевопомадные губы, морщинистые щёки, на голове нечто наверченное, скорее Бабсофа, но она всегда была «тёть». — Хосподи, что это на тебе! Ты как здесь вообще…       Глаза прыгают. Готовы сорвать помаду тут же. Рук цепко хватает Тима за локоть. — Счас, я позвоню, скажу… — Кому позвоните?! Отпустите меня сейчас же! — глаза Тима мечутся по сторонам, он дёргается… Встретился, называется, с родственницей.       Сиреневые букольки дрожат. — Маме твоей, кому, бестолочь! Она уже и сюда прилетела, лишь бы тебя найти, стыдобы ты кусок, сбежал, называется, да и куда, и зачем…       Получать от бабульки порцию дерьма на голову — так себе. И Тим получает, пытаясь вырваться. — Тётьсоф, я объясню… — Что ты мне объяснишь, а? Что в помаде, как баба разгуливает, и с кем…       Барон бежит к Тиму огромными шагами саранчи. — Дамочка, позвольте… — А ты ещё кто такой, а? Вор, а? Украл, да только попался, я тебя ментам…       На руку барона опускается сумочка. Увесистая. — Не ори, кошёлка старая, не глухой… — шипит он и разжимает сморщенную руку, вырывая Тима к себе. — Чего сказал? — Чего слышала. Частная собственность, не? — Валерий загребает ногами снег, вместе с Маркусом шагая к полю битвы. — Какая ещё собственность, придурки? Раскрашенного этого идиотика отдайте! — орёт Тётьсофа и пытается прорваться к Тиму. Тот моргает. В глубочайшем ступоре. — Лео, спаси… — Тише, всё хорошо.       Маркус рассержен. — Вот что, тётя, давай фланируй, оставь нас! — Чего сказал? — Чего слышала!       В машину все прыгают, как зайцы. — Газуй!       Отъезжают. Тим стукает мягким кулачком по обивке. Рычит. Как только научившийся этому котёнок. — Это что за амазонка в кандибобере? — Валерий перекидывает назад влажные салфетки. — Как же это… Вроде, сестра жены деда… Это кто будет? — О-о-о… — Маркус качает головой, раскрыв глаза, — сложно. — Короче, хуй с ней. Она раньше у нас жила, потом уехала. Не знаю. — Ещё и эти ебанутые приехали… — Меня ищут? — Так конечно. Уже и копам растрезвонили, бегают, как за жопу ужаленные за тобой.       Тим выдыхает. — Пиздец.       Барон соглашается. — Пиздец…