Весна

      Сегодня он выходит замуж.       Сегодня. Он. Выходит. Замуж.       Мечты о свадьбе с какой-то симпатичной девушкой рассеиваются, как прах по ветру. Он понимает. Его жизнь идёт по иному пути.       На огромной постели он просыпается один. С бешено колотящимся сердцем. И снова. Предчувствие скорого праздника. Как тогда. Только сейчас ещё более значимого.       Он пробуждается. Сон слетает вмиг. — Вставай, котик. Пора.       Тим слегка щурится. Зрачки в его глазах сужаются в точки. Внутри всё мечется.       Он ждёт. Уже ждёт его. Чтобы вести к алтарю.       Одежда. Идеально выглаженная. Та самая. Из мечты или сна о простом чёрном платье. Которое стало чуть меньше, особенно в области живота. Белья нет. Только каблуки. Тоже чёрные.       Кольцо на шее, на руке. Сбрызнутые лаком кудри. Чтобы не разлетались в детский пух. Кровавые губы. Тёмные веки. Белые щёки. — Красавец, красавец… — шепчет Валерий и смотрит критически.       Тим улыбается. И чувствует, что становится жарко. Даже слишком жарко. И он ещё не в миниатюрной, роскошной шубке. На лице лежит толстым слоем краска. Кадмий на губы. Кайал на глаза.       В лимузине накрывает. Хочется и хохотать и плакать. Он чувствует. Свободен он уже не будет никогда. Он перестал иметь это абстрактное понятие, непонятное ему, размазанное в скованности слово в своих мозгах с того самого дня. Как стал его.       Женой или мужем?       Маркус в мундире, который Тиму так нравится. Валерий в обтягивающем чёрном блеске. Тим жмётся между них. Хочет притереться всем телом. Хочет обнять их всех сразу.       У них тоже это было. У обоих.       В лимузине полумрак. Сердце в нём стучит гулко. Так, что становится даже чуть-чуть страшно.       Колёса шуршат по асфальту уже без снега. Замирают. Тим чувствует. Они прибыли.       Это высокое, но небольшое здание. Похоже на армянскую и католическую церковь одновременно. Из серовато-синего в свете сгорающей зимы камня. Перед ним — небольшая толпа людей, одна белая голова, другая тёмная… И посреди них — барон.       Белоснежный мундир. Как тот самый, чёрный, сияющий железом, нашивками, повязками, который Тим видел в своим мечтах, в самых изощрённых фантазиях, в своей покорности и подчинённости ему. Белому. Идеальному. Как небесный свет.       Он в чёрном. Как противоположность. Как извечная тень. Изнанка. Которой нравится быть его извечной мной стороной. Быть за ним. За своим мужем.       Тим знает. О чёрных розах и каллах на груди тогда, осенью, да даже зимой, он не мог мечтать. Это казалось жизнь. Настоящей. Мимолётным счастьем.       Теперь иное. Признанное. Теперь брак. Крепкий. Такой, который не заключить. Простому человеку. По традициям. Их обвенчает не батюшка. Их обвенчает инфернальный патер.       И всё будет как надо.       Барон берёт его под руку. Мягко. Осторожно. Как не брал никогда. Будто нечто хрупкое и невесомое. Вокруг лица, лица, голоса, люди… В глазах пламя. На лицах мягкие улыбки. Это было не раз. Но не с ним.       В храме полумрак. И прохлада. Но не холод. Тим улыбается. Не переставая. Он понимает. Сейчас это случится.       Становится вмиг так легко, тело слегка подрагивает от нетерпения, каллы на женской груди пульсируют. Тёмные тени садятся.       Их свадьба. Не перед самой гибелью. Перед чем-то, что противоречит даже им самим.       Антуан идёт медленно. Белая сутана с чёрной вставкой воротника едва колышется при каждом шаге. Светлые руки в воздухе шевелятся ветками мирта.       Голос его в молчаливом воздухе звучит певуче. Почти церковь. Только если бы не крохотные рожки на головах. Если бы не огненные глаза. Латынь. Барон понимает. Для Тима это чистая музыка. Он знает, что напевом говорят о том, что этот союз может разделить только гибель. О том, что они соединяются кровью. О присяге свидетелей. Которые отвечают таким же напевом хора ангелов.       Маркус стоит за спиной барона. И Тиму видны его глаза, наполненные светлыми, прозрачными слезами. Мундира на нём не осталось. Только ремни и упругая кожа. На бархатной подушечке лежат звеньями одной цепи кольца. Тот же металл, что сковывает его внизу. Потягивая. Валерий за спиной Тима. Они вдвоём вели его к алтарю. К звезде, висящей на полу вниз головой.       Кольца оказываются на руках. И под слова об объявлении супругами, они превращаются из золота в яд. На пальце. В одну крохотную змею с алым глазом. И в другую. Тут же заползающую по траурным каллам, через декольте дальше. На белую, слегка припудренную шейку.       Антуан слегка отходит. И протягивает нож. Без ножен. Настоящий кинжал. Только без орла на нём.       Их свадебный контракт. Уже третий. Пропуск из грязи в князи, из простых мальчиков в жёны. Или мужья. Замеченные. Избранные. Им.       Тим не думает ни секунды, перед тем, как подписать. Капелькой своей красной крови. У барона она темнее. Намного. «Л.Т». «Т.С». Две подписи.       И соединение. Навсегда.       Кровь, брызгающая из ладоней, тут же сдавивших друг друга и цедящих смесившиеся капли в сосуд.       Целые руки соединяются. Нож у барона. Чаша у пары губ, через сплетение рук.       Поцелуй. Долгий. Пропитанный вкусом железа. Но вместе с тем и одуряюще сладкий.       Глаза увлажняются. И почти что соприкасаются, когда они оказываются прижаты друг к другу, не отрываясь, всё целуясь и целуясь, раньше Тим не знал, как это, как разрешить себе, но теперь, под трепещущий шум в ушах он понимает — можно. Можно целовать его. Давнюю мечту. Желание. Порок. Наконец-то, будто приласкать собой.       Они сходят с алтаря медленно. Тим слегка пошатывается. Его руки расслаблены. За барона он держится, как за соломинку. Руки его держат со всех сторон. Шею щекочет змея…       Банкет кажется роскошным. Потому что, по мнению Тима, всё стоящее. Не огромный торт, от которого всё засахаривается, а мясо. Хотя нет, торт тоже есть, чуть поодаль, «Вишня в коньяке». И роллы тоже есть. На теле ангелоподобного мальчишки. Но главное для Тима мясо.       Вчерашнее мясо.       Шампанское. Красное. Водка в ведре со снегом — это для барона, ещё коньяк, к которому Тим прикладывается, всегда мечтал залпом выпить стопку коньяка.       Горько. Горько.       Снова поцелуй, долгий, нежный… Такой, в котором ему хочется захлебнуться. Всей самой нежной лаской. Всем им.       Картины перед глазами разжигают. Антуан, сидящий между колен Маркуса, уминающий в себя что-то жареное, руки на его плечах. На таком же расстоянии от них — Валерий с плотным темноволосым мужчиной, воркующие друг вокруг друга, совсем, как голубки, так же сталкиваясь губами, смущённо, но мило.       И Тим ест. В его же честь это всё, следовательно, можно наесться так, что платье расходится по швам. Сам не знает, почему начинает всё, откровенно говоря, заглатывать. — Какой жирненький кролик… — шепчет барон и прикусывает мягкую, сладкую шейку.       Тим дрожит. От этой невольной судороги запрокидывается голова. — Так бы в печь и отправил…       Становится жарко.       Они не пьяны. Даже после нескольких стопок водки. Даже после стакана коньяка. — И сорвал бы все эти тряпочки поскорее…       Тим улыбается. Возбуждённо, слабо улыбается. Отводит голову назад. — Лео… — Да? — Муж!       Губы впиваются в его рот почти самовольно, но барону это нравится. Осмелевший мальчик. Опьянённый своим счастьем… Навечно его, такой… Такой хрупкий. Настоящее сокровище. Только его.       На шее Тима шипит змейка. — Как назовём? — Цезарь, — Тим улыбается.       Барон его целует нежнее. Не может остановиться. Чтобы не касаться его. Каждую минуту. Каждый миг…

***

      Высоко над исшумлённым оранжевым городом раздевается Тим. Медленно. Не сам. Его раздевает шпага, вытащенная из ножен. Оставляя на коже белую полоску клеток. Он стоит, закрыв глаза. Ткань. Она падает к его ногам одним лоскутом. Ступни касаются черноты. И чего-то приятно-прохладного. Паркет. Только паркет. — Красивый какой… — голос за лязгом железа, падающего туда, где его безопасный приют касается ног. Барон красивым редко называет. Говорит, что всё это субъективно. Но, наверное, Тим ему внешне нравится. И это он называет красотой. — Иди сюда. Meine kleine Jeude.       Тим шагает к нему невесомо. Тело напряжено до предела. Пальца рук судорожно сжимаются в кулачки. — Mein… Mein Fuhrer.       Голос его слаб и нежен. От предвкушения. Желания. От невозможного, несбыточного счастья. — Знаешь, что я сейчас хочу с тобой сделать? — Лео, его повелитель, его идеал арийца, его мысль, его воля…       Тим не замечать, как оказываться простёрт перед ним на полу, как коврик, как жалкая тряпка, а из горлышка, цветом в святой металл, льётся почти слёзное: — Ich liebe dich…       Он сознаёт, что сейчас — самый главный миг наслаждения. Его личного. Унижения. Слабости. Но с каким возбуждением и вожделением он бы принял даже пинки тяжёлыми армейскими сапогами, даже удары палками, даже пытку, лишь бы от его рук, которые можно смочить слезами и семенем. Рук, в которые он почти стонет. — Nimm mich… Bitte.       Всё обрывается в тьму, на сетчатке которой белым пламенем слетает с барона ослепляющая одежда. Тут же эту тьму, тишину, какую-то немоту и слепоту разрывает долгий, нежный стон, умилительно-юный, мальчишеский, такой, который барон выпивает, охая с ним в унисон. Это их ночь. До самого утра.       Он хочет его замучить. Хочет, чтобы его мальчик, его раб, его бес кричал и изгибался в сладчайшей агонии раз за разом, пока не истощит себя, пока не изольётся до конца, пока не истечёт слезами, как в расплату за то, как он изводил его, чёрта в человеческом облике, как сжигал его. За это ночью его ждёт казнь этим удовольствием. Таким, которое невозможно повторить. Оргазмы раз за разом выматывают, внутри всё горит, между ними тело сковывает, лишь пару минут, становится жарко, а губы… — Мой… Мой фюрер!.. папочка-а-а!       Барон толкается мягко и часто. — Я люблю тебя… Маленький мой, люблю…       Тим почти плачет, так сильно стиснуло любовью его сердце, так жарко он целует его, так остро и нежно толкается внутри, так доводит раз за разом уже не первый час, так, что не передать, что хочется воскликнуть «Мгновение, повремени!..» и тут же отдать ему душу. Своему мастеру. Хозяину.       Это их ночь. Их гибель. И их возрождение из пепла в огонь агатового, дымногрешного рассвета…