Весна

      За стеклом медленно капает вода, превратившаяся в шестиконечные кристаллы льда. Слишком медленно. Холодно. Почти неподвижно. Только фонари какого-то неземного, будящего в груди непонятные воспоминания из детства цвета заносит мелкая пыль. Сода и песок. А какое сумеречное ощущение.       Из переноски доносится отчаянно-недовольное мяуканье. Высовывается лапа с выставленными когтями. Повисает, слегка согнувшись. И прячется обратно. — Чего он?       Тим будто засыпает. При этом оставаясь в возбуждённом состоянии перед долгой поездкой. Но кошачья лапка его интересует. Танатос мяукает снова.       Барон, на коленях которого стоит переноска, бережно вытягивает из неё кота. — Ну чего ты?       Кот молчит. Топчется подушечками по коленям. Лежит на спине, как человек. Слегка прогибается. Прихватывает коготками руку барона. — Ух, жопа пушистая.       Танатос поднимается. И упирается этой мохнатой частью себя в грудь барону.       Маркус приоткрывает тяжёлые веки. Снег. Голова болит. — Скоро самолёт? — Скоро.       Валерий перелистывает блестящие страницы, покрытые его линиями, завитками, концентрическими мазками ручки стенографистки. Дела барона пока что будут только на его ответственности. Не будет же в «Медовый месяц» он заниматься ими как обычно, с утра до ночи?       Тим глядит в призрачный свет фонарей. Часы мигают. 21:55. Среда. В это час и в этот день, даже в жто время года он обычно занимался уроками. Ещё минут пятнадцать. Потом ложился спать. Потом просыпался ночью раза два, на третий вставая в сумерки утра. И так снова и снова. До выходных. И по кругу.       Всё пошло не по плану именно тогда.       То, что было для Тима мукой длиной в пару месяцев, стало его счастьем. Только каким-то… Слишком осознанным. Понятным, как прочитанным. Вот он летит куда-то в страну, где посреди пустыни стеклом возвышаются башни. Вот он где-то на окраине. Возле взлётных полос. Вот он. Как во сне. Где иной мир. Где жизнь странна. Без конца и начала.       В ночь и искры снега он выходит, как проваливается в нечто бездонное и нереальное. Их джет. Их полоса. В шею вжимается Цезарь. Слегка гладит её тонким язычком. Будто возвращает к жизни. Тим последнее время всегда хотел змейку. Например, такого же симпатичного удавчика. Как этот.       Свадебный подарок. От барона.       Гелий любит змей. Гелий любит змей. Гелий любит змей.       Тим дёргает головой. Белый свет бьёт в усталые глаза. Какой гелий?       «Не думай об этом».       Какой гелий — он знает прекрасно. — Я лягу… Посплю, может быть, — голос Маркуса заспанно-слабый. На кровать он падает тяжёлым мешком. Заворачивается в тяжёлое, мягкое одеяло. Исчезает. Становится мягкой горкой.       Танатос выбегает из переноски, возмущённо урча. И тут же запрыгивает на тёплую кровать, начиная по ней топтаться. Ладонь высовывается из одеяльной пещеры. И прижимает к ней кота. — У нас нет сосалок? — Тим сидит на диванчике, зарыв ноги под колени барону.       Тот смотрит с видом строгого отца, когда он услышал, как выругивается его сын. Сжимает в ладонях ножки. Меньше его. Холодные. — Есть, ты.       Тим сжимает губы, поднимает веки, глядит прямо перед собой. — Бля. А нормальные сосалки? — наконец спрашивает он. — А что, ты разве не очень сосёшь? — Сахарные. Сладкие!.. — Тим негромко смеётся.       На ладони барона появляется конфетка. В красной обёртке. Крупная. Круглая. — Не очень сладкая, но тоже ничего.       Тим глядит на конфетку с удивлением. Они, вроде как, исчезли уже давно. В магазинах их нет. А детство помнит их вкус. Слегка сводящий скулы. Но всё равно приятный. Вишнёвый. Самый любимый.       Тим тянет к леденцы руку, но тот вдруг оказывается где-то наверху, зажатый в белой, мягкой руке. Барон улыбается. — А ты заслужил? — У меня сейчас будут закладывать уши.       Звучит жалобно. Но, видимо, недостаточно для барона. — Мне кажется, стоит пососать что-то другое.       Тим глядит ему в глаза. Туда, где в марсовых глазницах растворена жемчужина зрачка. Опускается ниже. Облизывает губы. Слишком сухие. Треснувшие посередине. Красным кольцом. Кое-где обдёрганные. Напряжённые губы.       Для такого барон никогда не раздевается. Максимум — приспускает брюки. Сейчас он только расстёгивает ширинку. Тим облизывает губы ещё раз.       На них ощущение. Вкуса нет. Но только пока.       Напряжённый палец с отросшим когтем касается гладкой кожи головки. Выдох наверху обжигает лёгкой влагой. Движения рисуют спираль глаза, падающую слёзным концом вниз. Но до основания не доходят. Это только подготовка самого себя.       Рот накрывает округлость и слегка присасывает. Пропавшие давно скулы вырисовываются под мягкостью щёк. Рот наполняется слюной. Хочется прикусить. — Укусишь — выбью нахуй зубы, — тяжело рычит барон и откидывает голову на спинку дивана.       Будто из его чёрных волос выступает шкура пантеры.       Тим слегка замирает. Но будто прячет клыки. Движется ртом дальше. Не слишком глубоко. Медленно. Осторожно.       Язык остаётся только на одном месте, каждое его движение — импульс, искра, после пламенного затишья. Тим хочет поиграть им. Глядя в тяжёлые глаза. — Sehr gut… Sehr gut, mein… О!       Тим выписывает языком первую букву «I». Потом вторую «С». Лео наслаждается. Тем, что так лениво и неторопливо Тим выполняет его желание. Он мог бы насаживать его на себя, глядя на слёзы и слюну, текущую по лицу, но пока не не хочет. Чего он хочет сейчас?       Его.       Губы собирают на себя сладкую влагу. Почти сахарную. Слизывают её прямо из уретры. Глаза барона закатываются под тяжёлые веки. — Oh, ja…       Тим движется чуть чаще. Глаза его опущены на бёдра. Он трогал их лишь пару раз. Но тут же будто кончал от одного фетишистского прикосновения. Сейчас он допущен почти что до святая святых. Так он трепещет даже от минутного взгляда на это.       Барон быстро и тихо дышит, но в голос не стонет. Старается сдержаться, чтобы усилить ощущения в сотни раз. Но не может. Голос прорывается наружу. Такой приятный. Такой любимый Тимом. Который звучит для него, как райские голоса. Даже если барон его шлёт или ругает.       Старательные, быстрые лизки продолжаются, сладкое течёт в горло. Стоны чаще. Чуть громче. Грудь барона поднимается неровно.       Сейчас.       Он слегка прогибается, держась ладонью за затылок, слегка прижимая кончиками ногтей расчёсанную кожу, заливает рот семенем и содрогается, рвано и громко дыша.       Тим глотает. Пьёт, как вино, как тот коньяк, дрожа горлом. Вкус тоже сладкий. Но телесный. Какой-то терпковатый. Он выдыхает. И тут же в его губах оказывается кисловатая карамель. Как и тогда. Один вкус.       Тишина. Только от давления шумит в ушах. И слегка шуршит одеяло. Валерий забрался под него, прижимаясь к улиточному сверку из Маркуса. Тот уже давно и трудно спит. Будто обогреваясь окоченевшие теплом об «живые мощи» Листки бумаги на столе тыкает лапкой кот. На шее слегка покачивается Цезарь. — Лео… — Да? — Мне страшно.       Голова Тима оказывается на плече барона. Кудри поглаживают щёку. От них пахнет почему-то дымом. И ополаскивателем для белья. — Дурачок, почему опять? — Да хрен его знает. Мы же летим, ну… Арабы, всё-таки.       Барон улыбается. — В окопах друг напротив друга евреи и арабы…       Тим слегка смеётся. — «Кто звал Рабиновича? Я!». Знаю. Но не об этом. — А о чём.       Тим вздыхает. — Не будут там… Ну. Если мы как бы…       Он мнётся. Не может сказать о том, что и как предпочитает. — Да, об этом, — барон слегка задумывается. — Так. На самом деле, всё не так критично.       Тим даже как будто радуется. — Тоесть не будет критично? — Будет.       Тим сдувается. — Вообще у них за такое может быть и расстрел, и пытки… Ну или депортация и заключение. — Дерьмово. — Если палиться. За руку не держимся, не целуемся, друг друга не лапаем, запомнить сможешь? — Смогу. — В номере — сколько угодно. Хоть ебись, как паучки на потолке, никто ничего не скажет.       Тим смеётся. — И никакого платья с помадой. Опять же, вне номера. — Бля.       Барон придавливает его тяжёлой рукой к себе. Говорит, касаясь губами его лба. — Ты же не хочешь, чтобы тебя, как маленького педика, забили камнями?       Тим сглатывает. И отрывисто целует подбородок. — Вот и молодец. Я лучше тебя за это сам побью, только плёточкой.       Ножки оказываются переброшены через бёдра. — Что-то маленький еврейчик осмелел, а?       Скукоживает. Изнутри. — Так лезет, даже не стесняется. Смотри, осторожнее…       Тим выдыхает в шею. — Чего беречься. Делай со мной, что хочешь. Я же твой.       Барон сжимает его рукой сзади. Так, что глаза слезятся. — Какой наглый… Хочешь попасться в застенок за такую смелость? — голос барона низок, на грани сипа. — Только к тебе.       Тим улыбается. И касается губ намного мягче и осторожнее.       За иллюминатором холодный мир. И беспорядочные огни. Здесь ровный свет. И тепло…