Весна

      Дневной сон отходит тяжело. Особенно в жару. Которая кажется антарктическим костром, который опаляет ноги и руки. Даже в жару они мокро-холодные. Руки реже. Но и руки сейчас тоже.       Тим просыпается именно от холода. Который накрывает его от щиколоток. Приятного мало. Но ощущения не исправить. Будто защитит от этого мохового холода только топор под подушкой. Или игла.       Будто иглы царапают белую грудь.       На белом остаются красные, пухлые полосы. Они впечатываются тяжестью в тело. Как лапы. Или костяшки ладони. Тим с трудом перекатывает голову на бок. Хочет свернуться в клубочек. Не получается. Тело не подчиняется. Оно сковано.       Глаза тут же приоткрываются. Сон начинает слетать. Поначалу всё мутится, но в поле зрения мелькает гладкая нога в чулке, рука с пушком, щекотливые пальцы… А на груди так же тяжело.       Голова вроде как не прикована. Но всё равно. Ощущения странные. Но что они неприятные — сказать нельзя. Это тепло. И что-то близко-приятное.       Цепи.       Конечно. Вот почему и не пошевелиться. Глаз скользит, насаженный на нерв, куда-то вверх и вбок, к распростёртой руке, к запястью. Ну да. Бежит к самому столбику кровати.       Тим поворачивает голову в ровное положение. Смотрит вверх. Или вперёд. На грудь…       На груди голова. Лохматая, незнакомая, чёрная голова с кошачьми глазами на человеческом лице. С такой же котоподобной улыбкой. С мягкими щеками. Но без лишней пухлости. Юноша чуть старше Тима. Только лежит прямо на нём, как на матрасе. И смотрит в щёлочки глаз. — А… А, э… Ты кто?       Голос Тима непонимающий и заспанный, как всегда после того, как он поспит днём. Ощущения ещё те. Но не от возмутительно удобно лежащего на спине незнакомого человека. Это не сон. Что-то заставляет слегка поёрзать. И самое странное, что делается это всё на глазах троих уже более чем знакомых.       Юноша слегка смеётся. — Как будто не знаешь, кто может на тебе лежать. На твоём жирке.       Тим прикрывает глаза. И снова открывает. — Чего? — Чего-чего, кота не узнаешь?       Для Тима кошкомальчик вроде неожиданностью не являются,. С его устойчивостью ко всякому неординарному, но чтобы на его груди лежал кто-то, кроме троих его старших… Чёрт, как это назвать точнее? Парней? Бойфрендов? Любовников? Лучше уж любовников. Ну или хозяев. — Всё время тискал… Моя очередь пришла. Так что давай себя сюда… — урчит «кошкомальчик» и прикладывается лохватым затылком к животику.       Лео подсаживается ближе. — Я разрешил ему, — говорит он с улыбкой, — чтобы не скучал сильно… В конце-концов, ему тоже можно. Не чужой же.       Тим не знает, что и сказать. — Но то был кот…       К его уху склоняется второй кот. Котик. Хотя у барона все котики. Даже сам котик. А Тим порывался его назвать «солнышко», но это было очень и очень давно… Ещё до того, как он попал в другой город. Да и сразу пресеклось. Маркус пробегается пальцами по позвоночнику, вызывая выгиб течной кошки и ёрзание ногами. — Но тебе это не мешало тыкать ему в яйца…       Тим готов покраснеть. Смотрит с остервенелой улыбкой. Ну не может он сдержаться. Как оказалось, не зря.       Валерий садится к нему в изголовье. Проходится пальцами по размётанным, слегка спутанным волосам. — Лежи спокойно… Хочешь же, чтобы тебя мы все вчетвером…       Губы Тима размягчаются. — Соблазнили? — Вроде того.       Валерий ложится рядом. Скользит бедром по боку. Приятно. Даже нежно. Милая картина. В щёку целует мягко и осторожно. — Твой медовый месяц всё-таки…       Барон подсаживается рядом. И Тим видит, что стоит рядом, на столике. Это роллы. Сет. С имбирём, с васаби — всё, как полагается. — Тут нужно отмечать целый медовый сезон. — Почему? — во рту Тима оказывается первый ролл. Пропитанный слегка оттенками «кошачьего глаза». И с каплей нефрита наверху.       Маркус осторожно гладит слегка дрожащую грудь. — Ещё мы.       Тим удивлённо жуёт. — А вы с ним… — Ага.       Лео закладывает в раскрасневшиеся губы пластинку имбиря. — Не так, конечно, основательно, но тоже…       Танатос будто повиливает мягким по виду задом. — Чтобы полюбоваться на красивую парочку? — мурлычет он и хочет перехватить скрученный рис.       Барон улыбается. — Не только. Ещё и весело бывает. Помнишь, как ты звонил своему офицеру, а он подумал что ему звонят с того света?       Тихий смех согревает. — Звонить видимо у нас традиция.       На зубах хрустят нити водорослей в соусе. Тим жмурится от вкуса. Роллы… А когда-то это был чистый праздник. Хотя и сейчас это удовольствие. Для всех органов чувств. — Ещё!       Цепи слегка натягиваются. — Ещё ему! Ладно, ешь.       Тим знает. Барону нужно показать, кто главный в этот миг. Он. Только он. Мог связать поясами халатов. Связал цепями. Мог накормить стейком с томатным соусом, похожим на слишком густой сок. Кормит роллами. И Тиму нравится. Его удовольствие в такой торжественно-интимной лени. Порочной, тонкой. Пахнущей остро-сладким. Похожей по текстуре на павлинье перо. Такое восприятие ошибочно. Неестественно. Но от этого оно ещё более возбуждает чувствительный мозг. Падкий на всё «иное». — А потом ещё путешествие свадебное… — Валерий оглаживает пальцами животик, который начинает сгибаться, как зеленовато-голубая гусеница. — Куда ему? Уже вон как разъелся… Так лежит, и не хочет уже идти… — Танатос впечатывается губами в одну родинку.       На пальце во рту Тима оказывается васаби. Он посасывает. Движет языком. Прикрывает глаза. Острый вкус. На таких же острых пальцах. Которые готовы пробить, как настоящие кинжалы. — Люблю, когда так лежат, — голос барона ласкает шёпотом, переходя в змеиный шёлк, — делай, что угодно… Нежные мальчики в цепях, м-м-м… Знаешь, как меня это заводит. А тельце маленькое, мягкое…       Пальцы гладят. Уже без следа остроты. Скорее, как чешуя боа. Маркус вмиг оказывается ближе. Его хотят.       Хотят высосать все сладкие соки из этого мальчишки. Хотят впиться в шейку клыками. Хотят сжечь любовью и мукой. Хотят вычерпать душу их него, как драгоценное вино.       Тим прикрывает глаза. Пальцы скользят по всему его телу. Голова запрокидывается. Глаза под веками закатываются. Становится горячо.       Руки его ласкают. Везде, где могут дотянуться. Везде, где точки наслаждения становятся такими, что простая дразнящая щекотка становится близка к настоящему наказанию.       Первая нота этого удовольствия. Соски. Тут же сжатые, проглаженные пальцами, подогнутыми, колеблющимися, как скрипичные струны под смычком. Мягкие кошачьи пальцы. Удовлетворённый вздох.       Вторая. Кое-что ниже. Намного чувствительнее. Слегка торчащее из жирка, тут же вызывающее довольный, нежный, юный стон. Тим падает головой на бок. Приятно. Очень приятно.       Третья. Обхватывающая ещё ниже, его гордость, его слабость, его унижение и удовольствие. Начинающая массировать, разминать двумя пальцами, вытягивая и перекатывая в них сок.       И четвёртая. Растягивающая. Заполняющая. Восхитительный синхрон пальцев. Удовольствие, которое доводит до предела моментально. Два движения. И быстрый, сладострастный выплеск со стоном и дрожью.       Тим изгибается, сжимает маленькие, детские кулачки, поскуливает лишь оттого, как это удовольствие граничит с болью, которую не преодолеть, которая пронзает насквозь, от которой хочется метаться, но тяжесть со всех сторон, окружившая его, не даёт даже пошевелиться. Он окружён. Он сдаётся в золотой плен. Он стонет под сладкими пытками, позволяя тянуть из себя всё до капельки крови и смазки… Лишь бы его продолжали подчинять себе.       Губы мягко накрывает рот, слегка щекочащий завитыми усиками. И вмиг блаженство накатывает волной, которая заставляет бешено задёргаться и закричать, поджимая ноги, но лишь в мыслях — они плотно прижаты бёдрами, которые хочется целовать и к которым хочется прильнуть. — Пожалуйста… — сладко выстанывает Тим и вытекает из глаза одной крохотной, хрустальной слезинкой, вытопленной жаром. — А-ах!.. Ещё!       Барон слегка ускоряется. Руки Маркуса растирают по головке и стволу семя. — Кончаешь, котик маленький?       По мордашке Тима заметно. Напряжённые щёчки, сведённые брови… — Я сейчас… — Ты кончишь, когда я тебе разрешу, сладенький, — голос барона приятно низок, кажется обволакивающим, в котором можно утонуть, как в его глубочайших, тяжёло-страшных и жгучих глазах.       Тим дрожит. Заходится во вздохах. Прогибается лишь слегка. Прикусывает губку. Но по нему видно, что ещё одного мига он не выдержит.       Он просит милости. Он просит ещё и ещё. Он молит. Одним только взглядом.       «Пожалуйста…» — Кончай, котик.       И тут же, огромное, ослепительное блаженство опаляет с головы до ног, заставляет кричать, биться, скулить и поджимать ножки, изливаясь в руку, задыхаясь от остаточных толчков и яростно-ломающих всплесков огненных капель. Это оргазм, уводящий на миг в темноту. Это крохотная смерть. От любимых рук.       Они любуются этой картиной. Мальчик. Скованный цепями, политый своими же соками, с прикрытыми глазами, чувственно приоткрытым ротиком…       Он напоминает им ангела. И наиболее прекрасно в нём полное отсутствие райской чистоты…