Весна

            На постели Тим приходит в себя полностью.       Руки возбуждённо дрожат вместе с ногами. Пальцы слегка поджимаются, коготочки впиваются в ладонь, а глаза слегка сужаются, слегка заволакиваясь туманом удовольствия. Барон нависает над ним. Гладит длинными, утончёнными, нервозно-твёрдыми пальцами сильного и жёсткого человека обнажённые бока и поджавшийся, напрягшийся складками живот. — Маленький мой котик… Никому тебя никогда не отдам, — выдыхает он и облизывает длинным, каким-то острым языком крепко сложенные губы.       Тим часто и мелко дышит. Сердце падает на миг возбуждением в них живота. — Пожалуйста…       Тим прикрывает глаза. Отворачивается на миг в сторону, чтобы хоть как-то снести это огромное возбуждение, чтобы не задохнуться в нём, будто в толще розовых лепестков, тюльпановых, лилиевых, любых, в которых только можно оказаться. Но запах не цветочный. Тяжёлый, сладковатый запах возбуждения. И лишь наполовину сотканный из его парфюма… — Папочка… — шепчет Тим и протягивает к нему руки. Хочет ухватиться за плечи. Всё так же под рубашкой. Без малейшего следа крови. — Что, мой kleine Jeude?       Тим выдыхает. Это были слова, заученные им почти что первыми. После «Ich liebe dich». — Nimm…mich.       Он откидывается на подушку и смотрит, с замиранием сердца, как барон останавливается над ним на расстоянии в ладонь. — Sehr gut… — шепчет он и долго, влажно, присасывая и цепляя зубами, целует неровно-бархатную щёку.       Тим слегка постанывает и чувствует, как на него наваливается приятная тяжесть. Вместе с удовольствием, в которое перерастает возбуждение. Становится горячо внизу. А потом — сладко-больно, и между этими двумя ощущениями Тим разрывается и мечется, выдыхая нежно и слабо. — О… Какой горячий мальчик. Маленькая шлюшка…       Тим прижимается к нему всем телом. Выдыхает и рвано, осторожно и быстро целует щёку.       Тут же получает тяжёлый, увесистый шлепок. От которого дрожит и всхлипывает, чувствуя, как они раз за разом заставляют его вскрикивать и изгибаться. — О да… Я мог бы тебя отшлёпать сильнее, например, кнутом… Увидеть, как брызгает кровь и ты кричишь… Так, что тебя хочется трахнуть тут же… — О, да… Пожалуйста!.. — А ты заслужил. Скажи мне… — Я… Я не знаю. — Надо заслужить. Надо!       Его окропляет что-то белое, в смеси с холодящим, почти дроблёные зёрна и соль на жертве, не хватает только цветочного венка на шее, вместо него руки, которые прижимают, которые бродят внизу живота, проводя белые дорожки пылью, которая тут же исчезает под движениями сухого языка. Звёздная пыль. Растворённая в огненной воде. И выпитая с маленького, нежногоч дрожащего от нахлынувших чувств тельца. Тим знает. Знает о том, что к этому порошку чистого блаженства барон может и пристраститься. Но пока держится. Хотя, быть может, ему и не грозят жуткие последствия. Только, как он один раз сказал, может «нос провалиться может». Этого Тим совсем не хочет. Нос папочки ему очень уж нравится. Говорил, про употребление под язык, сказал о язвах… Попросил не принимать вообще. И вроде он держался. До этого дня. Пока тельце не начало сводить его с ума…       Тим слишком прекрасен. Сдержаться нельзя.       Оба хотели такой порочной ласки себя и другого. Особенно такой. Барон смотрит прямо в глаза. Дразня длинным, темно-розовым языком…       Тим постанывает, запрокидывает руку за голову, изгибается… Дорожки на нём превращаются в волны. Спиртовые капли дрожат. — Тебе нравится? — одна из волн исчезает на языке. — Ох… Да, да!       Последняя капелька. И барон слегка отстраняется. Незаметные в тёмных, жёлто-красных омутах крови зрачки расширяются блеском. Лео падает рядом на спину. Притягивает к себе Тима. И жарко, громко шепчет ему в ухо: — Тогда доставь удовольствие мне… — Д-да… Чего хочет мой фюрер? — голос Тима кажется таким же смешанным с белой пылью.       Барон улыбается и показывает клыки. — Я хочу чтобы ты своим маленьким, нежным язычком вылизал меня здесь.       Пальцы его скользят ниже. Не к члену. Не к яичкам. А ещё ниже… К тугим и стянутым мышцам. Тим удивлённо раскрывает глаза. Чувствует, как отчаянно смущается. Он знает, что барон это потребовать может. Но не думал, что прямо сейчас… Но не зря же он тренировался на мягком куске резины… Хоть это и ненастоящее.       Тим облизывает губы. Возбуждает. И слегка пугает. — Я должен… Прямо так? — Конечно.       В его пальцах будто сам собой оказывается тюбик. — Чтобы шло легче. Можешь и по стволу тоже. Не больше.       Тим опускается вниз. Медленно. Осторожно. Будто стесняясь и стараясь не дотрагиваться до своего господина. Барон глядит на него, не отрываясь. Мягкий затылок. Дрожащие плечи. Пальцы, выдавливающие на себя смазку. Желание. Доставить удовольствие. И подчиниться.       Его так же бы завело, если бы барон сел к нему прямо на лицо. И принялся грубо вытрахивать в рот. Так же унизительно. И приятно.       Одна мысль об этом заставляет вздрогнуть. Тим слегка зажмуривается. Осторожно, небыстро касается языком тугого входа. И, зная, что на первых порах прикосновения отзываются лёгкой болью, сжимает ладошкой член.       Стон кажется мягким. Довольным. Хороший знак.       Тим продвигается дальше. На языке химозный вкус вишни. Смазка в этом условна. Хоть со своей задачей справляется. Тим идёт дальше. Нежнее. Глядя на полуприкрытые глаза барона. На раскрытые губы. На сжатые в простыни пальцы…       Длины языка хватает. Пусть и короткий. В такой сжатой, слегка сдавленной позе достаточно. Он проникает внутрь легко. Даже слишком для языка. И для барона — Ох… Продолжай.       Ему явно нравится. И он хочет ещё.       Наслаждается своей властью. Наслаждается тем, что может подпустит своего мальчика к одной из интимнейших его частей. Тем, что это его воля. И он может заставить принимать её как милость…       Язык скользит. Глубже, глубже, гладит удивительно мягкие стенки, одновременно с этим надрачивая, медленно, сбиваясь между двух ритмов, всегда было плохо с координацией, но барон этого, видимо, не замечает. Только наслаждается. Низкие стоны, вздохи…       Это идеально. Особенно под обострёнными от кокаина ощущениями.       Тим идёт глубже. Во рту заседает вишня. Сочная, сладкая, крупная, без капли кислоты, хотя это уже черешня, он движется, чувствует затылком, как сжимаются бёдра барона, как он удовольственно рычит, сжимая когти на кудрявом затылке.       Тим нащупывает языком нечто. И это нечто отдаётся в ушах долгим, громким, хриплым стоном, который пронзает болью затылок, от которого из-под кожи бежит кровь… Который сладок. И от которого Тим будто кончает тут же, только зная, как хорошо его папочке…       Руки, липкие от семени, упираются в колени барону, который моментально, едва только придя в себя, затаскивает на свои колени мальчика, гладит, ласкает, долго, нежно, сжимает головку, пусть слишком сильно, выдавливая капельки, похожие на сладостные слезинки… Тим стонет и тает, мечется на его руках, вмиг оказывается зажат ногами, руками — сидит спиной к барону, прижимаясь к него груди, и в этом тепле, в наслаждении внутри что-то начинает набухать, греть, разливаясь по всему телу, так, что одного мига хватает — Тим кончает, замечая лишь краем глаза, как барон нежно улыбается, утыкаясь в его волосы. — Сладкий мой мальчик… Очень тебя люблю.       Глаза Тима увлажняются. — Папочка…       Поцелуй в самые губы возвращает сознание. — Хочешь кушать?       Тим улыбается. — Немного…       Как оказывается, у кровати стоит тарелка с горкой овсяного печенья. Ещё и огромная, «сиротская» кружка. Наполненная молочной жидкостью.       Тим присасывается к ней. Глотает медленно. Подолгу задерживая глотки во рту. Заедает печеньем. В ушах мелодии оркестра. Фальшивящую флейту он не слышит в упор. Только после пристального обращения внимания.       Барон обнимает его двумя руками. Поглаживает. По спине, по плечам. И закладывает в рот печеньку. Тим жуёт.       Где-то в холодильнике лежат куски мяса. Не обладавшие даже граммом музыкального таланта.       И завтра Тим этим наестся. А может, даже сегодня. Это как приготовит Лео. Или Маркус. Тим о еде редко просит. Любит, чтобы его кормили при первой же его мысли.       Плеча касаются губы. Слегка присасывают кожу. Но засосов не оставляют. Только слегка ласкают. Язык скользит из них. И слегка касается едва сладкой кожи. — Папочка… — Да?       Тим слегка вздыхает. — Что они хотели со мной сделать?       Барон прижимает его к себе крепче. Будто прислушивается. Волнуется ли его мальчик. Нервничает ли. Но только чувствует, как тихо стучит его сердце. Нет. Спрашивает только от любопытства. — Хотели выкуп, котик. За тебя. — И всё? — Ну да. Повезло, что они настолько ослепли от дури, что приняли тебя за девочку.       Тихий смех согревает. Барон припадает к маленькому ушку. Слегка прикусывает мочку. Тим вздрагивает. Печенька булькает в жидкость. — Ну как можно не увидеть, что ты жирненький и очень красивый мальчик…       Тим откидывает голову на грудь барону. — А ты бы отдал? Сколько они хотели?       Барон жмёт плечами. — Они ведь не знали, кто я. Двадцать, может… — Миллионов? — Тим выуживает из напитка печенье и отправляет в рот       Барон показывает зубы. — Нет, копеек. Конечно, миллионов.       Тим жмётся ближе. Голос его становится тихим. Каким-то нежно-тревожным. — Лео… — М? — А ты бы отдал?       Барон жмёт к себе мальчика. И это заменяет все ответы. Да. Он бы отдал. Что угодно. Только бы его маленький мальчик был рядом с ним…