Весна

      Маркус почти что напрыгивает на податливое, расслабленное, но тут же напрягшееся и задрожавшее тело под ним. — Снимай скорее!       Голос Валерия слаб. Он всегда его лишается в мгновения, которые предшествуют началу движений, имитирующих в точности ритм биения сердца. Даже, в какой-то мере, совпадающие с ним. Только намного громче. Намного приятнее. Заставляя совершающих их кричать.       Под пальцами Маркуса дрожит и почти рвётся застёжка, шорты слетают смятым лоскутком хлопка на пол, только без малейшей лёгкости, тяжёлой, грузной тряпкой, которая кажется наполненной водой. Тело Валерия, которое изгибается в пальцах, напротив — лёгкое. Или так кажется от выплеска чего-то в кровь. От этого горячо. И даже слегка больно где-то внизу, там тянет с мучительной силой. И от этого сердце стучит и на мгновения замирает. — Не двигайся… Я ещё не наигрался.       Валерий постанывает, закатив глаза и слегка выгнувшись. Он не шевелится, пока длинные, сильные, широкие пальцы гладят его. Изучают. Как свою игрушку, которая не менее приятная на ощупь. Которой хочется обладать.       В такие моменты Маркус ведёт игру. В такие моменты он — хозяин. Становится на верхнюю ступень этой иерархии. Хочет обладать. И не важно — хрупкий мальчик со слабым телом или молодой мужчина с остатками какого-то генетического рыцарства. Сейчас ближе второй. Первый пока что кажется слишком слабым для его игр. Хотя барон терзает куда сильнее. — Ах!       По зубам пробегается язык. Эти же зубы оставили алые, болезненные следы. И сейчас особенно приятно трогать их. Заставлять выгибаться и шипеть от боли. Но это пока что только игра. На уровне эксперимента.       Руки обхватывают член. От этого начинает жечь всё. Укусы будто затягиваются. И это сводит с ума. — Ну пожалуйста…       Глаза сводятся вниз. На лежащий рядом длинный, двойной член сделанный из чего-то твердо-гибкого. — Хочешь засунуть его в себя? — Маркус улыбается и щекочет пальцами рёбра. Со всхныкиванием секретарь дрожит и изгибается. — Да… — Ну что ж…       Вдруг старший любовник припадает почти к самому лицу. — Попроси меня… Умоляю тебя, попроси… — Пожалуйста, трахни меня этим…       Это почти униженность. Обоих. И доминирующего, и скованного своей слабостью в этот миг. Просьба о просьбе. Подчинение в квадрате.       Пальцы вгоняются моментально. Глаза, уши — все органы чувств ловят своё удовольствие от тут же дёрнувшихся ног, от раскрытого во вскрике рта. От сжавшихся мышц. От боли. Которая перетекает в наслаждение. Валерий испытывал это бесчисленное количество раз. И каждый — как самый первый.       Его рука дрожит и ищет узость ниже. Захватывает яички, гладит, сжимает, слегка перекатывает так, что зубы скалятся в хриплом стоне. Удовольствие. Чистейшее. Но ещё не такое глубокое.       Здесь!       Глаза распахиваются. В этом вопросе Валерий неопытен. Но старается не доставить слишком сильной боли. Чтобы и ему было хорошо. Чтобы стоны были не болезненными. И вроде получается. Чтобы они вдвоём смогли этим наслаждаться. — Нормально? — Д-да…       Глаза Маркуса суживаются. — Уже кончаешь, наверное?       Валерий слегка смеётся и толкается ближе. — Я же не такой скорострел… — он улыбается и тут же закатывает глаза.       Малейшая гордость испаряется. Становится жарко. Даже очень. От одновременного, растягивающего, приятного прикосновения. — Ох, да! — одновременный выдох из грудей.       Движения поначалу плавные. Одна секунда — и на спине, под учащающимися движениями лежит Маркус, изгибая шею, выламывая запястья в крепкой, почти что смертельной хватке одеяла, которое оказывается сбитым под коленями.       Это почти что проигрыш. Но такой, где хочется остаться поражённым. В самое сердце. Тем, что пронзает изнутри. Тем, что доставляет столько наслаждения. И вымучивает сладкой болью. — Ну как? — Маркус хватается за руки Валерия и сжимает, как в крепком пожатии. — Держусь… Вроде.       Это больше, чем просто удовольствие. Это сладко. Настолько, что все мышцы поджимаются разом. Что всё тело дрожит в напряжении.       Насаживаются вдвоём. Стонут в унисон. Хватаются друг за друга, нежно, почти что лаская, гладя, наконец, припадая друг к другу губами…       И изливаясь. Быстро и почти одновременно. Друг на друга.       Губы размыкаются. — Ну… Как? — Маркус тяжело дышит и прижимает к себе Валерия. — Супер… — выдыхает тот и облегчённо падает на близкую грудь.

***

      По шикарной лестнице идти в кандуре тяжело. Даже очень. Каждый шаг — почти как испытание для колен, для бёдер, которые она несколько стягивает у Тима. Узкая юбка — ничего. Но лишь бы не ниже колен. Будто противовес всей скромности. Которая откровенно мешает идти. Так и хочется поднять и на манер дамы времён пышных платьев и гигантских множеств юбок шагать по лестнице. Изящно сжимая ткань пальчиками. Только без перчаток. — Как они… — он цепляется за перила и слегка оседает на них, — как они в этом ходят постоянно?       Барон идёт ровно. Спина прямая даже на лестнице. Подбородок вперёд. Глаза под очками кошачье вытянуты самыми их сердцевинами. — Привыкли. А тебе уже тяжело?       Тим слегка дёргает плечом. — Ну…       Барон глядит на него критически. — Зажирел, — таков его вердикт, — обленился… Скоро вообще вставать не сможешь… — А на руках носить будешь? — Посмотрим на твоё поведение.       Привычный ответ барона. Тим только вздыхает и слегка закатывает глаза. Порой даже бесит. Но это ничего.       Наверху их уже ждут. Тим надеется, что человек наверху, одетый точно так же, не понимает русского. — Hallo, hallo!       Хоть не на арабском. Тим сможет ответить. Да и барон тоже. Здороваются в ответ. Губы растягиваются непроизвольно. Становится от этого как-то не особо приятно. Будто лицо становится маской. Дальше фразы, как на уроках английского, на уровне «рад видеть» и прочее, и так далее, и тому подобное, Тим, конечно поддерживает, но по привычке. Он разглядывает этого очередного шейха. Вроде обычный араб. Какие тут везде. Но какие-то характерные черты… Он даже не может понять, какие, пресловутая «восточная острота» во внешности или что-то ещё…       Говорит в основном барон. За себя. От Тима не требуется. Не встревать в разговор старших — быть тихим, хорошим, послушным мальчиком. Ничего нового. Всё, как обычно.       Что-то он понимает. Что-то нет. На его уровне неудивительно, хоть и учит английский который год подряд. Это у барона С1. Или С2. Тим не знает точно. Но знает, что по-английски он говорит как носитель. И сколько ещё языков он изучил? Кроме английского и немецкого, который уже стал «языком любви». Это тайна, покрытая мраком.       Говорят уже в золочёном кабинете. На столе бутылки. Странно. Ведь здесь, вроде, не пьют вино. Хотя, если шейх… То, может, разрешено. Тут уже Тим в тонкостях не разбирается.       И тут происходит что-то совсем из ряда вон. Во всяком случае, здесь.       Дверь в кабинет запирается. Наглухо. Даже на замок. И барон подхватывает Тима на колени, пока запирается дверь. — Что ты… Что ты делаешь? — пискает беззвучно Тим и даже дёргается. — Тише, тише… Все хорошо. Можно.       Мужчина идёт медленно. Голова его слегка наклонена, но глаза… Устремлены вверх. От чего выражение лица становится жутким.       Они говорят дальше. Частое слово «boys». Тим не может понять, причём тут мальчики. Но то, что барон смотрит на него, гладит по щеке… — Yes… I adore such kind of them. Cute and… — губы в миллиметрах от щеки. — I suppose, it's kind of а tradition… — мужчина слегка смеётся.       Следующий миг темнеет. И тут же Тим видит нечто невозможное.       Это мальчики. Вокруг этого шейха их три. Один умещается на коленях, второй обвивает руками шею, а третий лежит у ног в позе наложницы в гареме. Все черноглазы. Со жгучими лицами. Возраста, как Тим. И едва прикрыты тонкой одеждой. Которая кажется почти прозрачной.       Один вовлекает своего сладкого папочку в поцелуй. Долгий. Такой, что заглушает все звуки. — Лео… А так можно? — шепчет Тим и слегка вздрагивает, от прикосновения холодного бокала ко рту.       Барон шепчет на самое ухо, широко целуя: — Здесь — можно.       А картина перед ними сейчас равна преступлению. Только больно уж красивому. И приятному.       Тем оно слаще. В своей запретности.       Мальчики обвивают сумасшедше-гибкими телами своего повелителя. О да. Он не такой же, как множество тех обычных людей. Он такой же, как и барон. Такой же, как эти саламандры песков. Как Тим, гнущийся на коленях.       Эти мальчики обвивают, насаживаются, целуют, воздух наполняется стонами… Это что-то сверх понимания, сверх чувств. Это что-то большее, чем просто удовольствие. — Папочка… — Что такое? — Горячо… — выдыхает Тим и прогибается. Слишком сладко. Слишком разжигает его картина. Но только картина. Только визуальное и представляемое в себе удовольствие.       Мальчики сменяют один другого. И Тим видит. Как такие же, как и он, доставляют удовольствие хозяину. И знает. Это всё в руках барона. Это ради него. Ради его крохотной «невесты», обнажённой под одеждой. — Ты хочешь тоже?       Перед глазами в завершающих судорогах и стонах дрожат четыре тела. — Да, да… — Жди ночи, сладкий мой. Жди ночи…