Весна

      На последних этажах ничего не изменилось. Всё так же видимо-безмолвно. В той комнате, где на огромной постели спит Тим, шума нет никакого вовсе. Только тихое дыхание. Которое заметно лишь внешне. Оно неслышно. Будто его и нет.       Перелёты утомляют. Особенно его. Летели они, как обычно, но что-то стало не очень хорошо. Голова отяжелела. Стало трудно держаться. Он тогда свернулся в кресле, а с аэропорта везли его на руках. Ещё в аэропорту там, в месте дрожащего от моря и песка неба, которое сливалось в сероту вечера, он стал слабеть. А на родной кровати он отключился. В спокойном, но тяжёлом сне.       Это последние дни свободы. Как сказал барон — с весны он будет учиться, частные занятия… Но пока — сон. Зимой его не трогали. Зима кончается. Начинается холодная весна. Как в прошлом году. Когда крышу уносило начисто. И если есть синее небо, Значит где-то есть чёрный прах Если есть юной зелени пена, Значит есть тьма в отчаянных снах.       Это он написал тогда. И во сне крутятся эти строчки. Только изменяются. Только перекручиваются в невозможные, никогда не услышанные мелодии, скачут вокруг в цвете парижской зелени, пропадают, растворяются…       Странно, что свободен он был в худшее время для своих чувств. А сейчас он будет загружен по голову. Через сон это давит. Но спокойнее. В шкурах не холодно. Тим зарывается в одну из них. Пушистую. Мягкую. Наверное, принадлежавшую хищнику.       Сон кажется нескончаемым. Барон уложил его сюда нежно, бережно освободив от одежды, приласкав и подцепив на когти пару выпавших волосков. Тим только вздохнул. И прижался к нежной руке. — Спи сладко, котёночек.       Во сне эти слова укутывают, как объятья. Это становится приятным. И от этого почти капают солёно-осьрые капли.       Тиму никогда не спалось так хорошо.       Зимой его никто не будил. Он просыпался сам. Под бочком Лео, Маркуса, Валерия… И тут же оказывался зацелованным. Ночью он просыпается редко. А сейчас и совсем не проснётся.       Сны будто переносят в школу. Туда, где серые коридоры близкого вечера казались путями в подмировое Зазеркалье.       Это только сны.       В них остаётся только ждать лета. Когда и сам барон, наверное, будет свободнее. Сейчас у него много работы.       И поэтому сейчас Тим спит один. Или Лео не хочет его тревожить.       Нога в тёплом носочке слегка показывается из-под шкуры. Но от этого мурашки по телу не бегут. Только слегка охлаждает лёгкий жар, который скопился под меховым одеялом.       В мягкой постели хочется утонуть. Тим слегка вздрагивает во сне. Во сне он совершает рывок куда-то вбок от бегущей на него толпы людей из аэропорта, почему-то закутанных в паранджи. Может быть, он уже забыл, что спит на близкой постели. Которая пахнет им. Почти без примесей одеколона. Приятнейшая смесь запахов ополаскивателя и телесного.       Стихи во сне похожи на Хлебникова. Дрожат в груди. Неслышным вскриком текут волнами по дну какого-либо мира.       Но это не больше, чем только сон…       На расстоянии в несколько спален, горит яркий свет. Слегка шуршит ткань. Плотная. Но в ней барону не жарко.       Не жарче, чем в аду.       Зубы его оскаливаются в усмешке при виде смущённого, краснеющего, полуголого Маркуса. Который стоит над большой клеткой. Откуда доносятся тихие жужжания и приглушённые кляпом стоны. — Иди сюда.       И Маркус идёт. Мелкими, редкими, шаткими шагами, которые слегка скользят звуками чешуи по полу. Он склоняется перед бароном. Его глаза слегка приподнимаются, дрожат под веками. А губы — мягко растягиваются. — Ложись.       И это не приглашение на постель. Это зов ближе. К себе. На колени. — Хороший мальчик… Хотя наказать тебя стоит.       Маркус ёрзает и слегка толкается в воздух ягодицами. Рука их гладит, смыкая прослойку воздуха. — Как зажирнилась. На медовом месяце. — Сильно? — тихо спрашивает Маркус и прикрывает глаза, немного подрагивая от возбуждения. — Придётся тебе как следует накачаться… Хотя, может быть и получится выбить…       Шлепок обрушивается на левую часть, почти полностью закрыв собой кожу на половине, отделённой от другой длинной ложбинкой. — Кое-кто заслужил быть наказанным, — шепчет барон и шлёпает ещё, зажимая рукой раскрытый в чувственном стоне рот.       Маркус изгибается. Подаётся навстречу. В глазах его — затаённый смех любовных минут, смех выпоротого по нежным округлостям купидончика. Смех наслаждения. Тот, который таится на дне, в чёрной, кипящей смоле другого Я. Где распадаются на части нимбы. Где чернота, которая должна отдавать серой, прячет рога. — Ведь признайся… Ты мог просто разорить своего папочку. Оставить своими тратами совершенно без денег, без малейшей копейки… — шепчет барон и ударяет плоской ладонью снова и снова, попутно тиская ещё нетронутые места одной рукой, — за такое плохого мальчика стоит наказать…       Маркус гнётся. Его руки дрожат и схватываются за брюки барона. Рукав лезет в рот. Тело затуманивает. Внизу всё дрожит. — О да… Какая, всё-таки, у тебя сладкая попка.       Маркус стонет в голос. Рука на миг исчезает с его лица. — Чего хочет мой мальчик?       Слова тают на языке. — Я… Я хочу, чтобы… — Мне кажется, тебе нужно повторять за мной. Я хочу… — Я хочу… — …Чтобы мой папочка… — …Чтобы мой папочка… — …Вылизал меня. -… Вылизал… О да, пожалуйста!..       Глаза начинает заволакивать чем-то почти неощутимым. Это как тонкое третье веко. Как газовая ткань. — Давай себя сюда…       Маркус лежит на коленях, слегка приподнимаясь задом по движениям руки. Кожа чувствует на себе горячее дыхание. Которое вот-вот сожжёт, как огонь.       Внутри он сжат. Но под движениями мощного, длинного, ало-розового языка, он начинает раскрываться тут же, выставляя наружу изнанку такого же цвета, как и язык, гладящий её. — Сладкий мальчик…       Маркус выгибает шею, выставляет кадык. А барон упорно продвигается вперёд. Движет языком, проникает ещё глубже. Два конца скользят по разным стенкам.       Так ласкать своих мальчиков — ещё интимнее, чем просто минет, ещё более приятно, один раз он объединил два движения ртов и языков, видя при этом невероятной силы выплеск. И для него это завершилось не менее бурно, чем для жертвы его удовольствия.        Плечи дрожат. Бедра сжимаются, хочется скрыться, спрятаться, убежать…       Но Валерий сбежать не может. От удовольствия. От взглядов на него. От удовольствия, которое обрушивается на него снова и снова. От блаженного чувства тягости внизу живота. Рот его заглушен. Руки привязаны к прутьям клетки, тело стянуто латексом… Большего наказания для него и не придумать. Становится горячо. Раз за разом. Но эта нарочито медленная скорость оборотов… Эта сладость неторопливости… Хочется только излиться и обмякнуть телом, будто лишённым всех твёрдостей.       Взгляд направлен туда, где движения языка повторяют все жесты тела, подающегося ему навстречу. Смотреть на это почти невозможно. Даже если зажмуриться, стоны и вздохи настигают и здесь. — Папочка, папочка… — шепчет Маркус и слегка оборачивается назад. Чтобы увидеть, как барон входит всей длиной языка. — Тебе хорошо? — шепчет барон в растянутую, уже готовую дырочку.       Пальцы сжимаются. Дыхание Валерия замирает. — О… Да!       Движения внетри ускоряются, становятся неимоверно сильными, частыми, жаркими, кончик языка скользит по простате, вытягивает долгий стон… И, наконец, заставляет кончить. Одновременно с Валерием, который изгибается от наплыва ощущений от своего измотанного тела.       Оковы с него падают. Кляп тоже высвобождается из пересохших губ. Руки ложатся на колени. Тело обнажается. — Лео… — Наказание не окончилось. Ты сидишь здесь.       В глазах печальная мольба. Но барон непреклонен. Как бы его мальчику не хотелось оказаться с ним на постели. — Нет.       Валерий вздыхает. Но тут же утыкается лицом в брошенный ему плед. Мягкий.       Пахнет им. — Довольствуйся пока этим.       Рука из клетки не вытягивается. Пальцы бережно берут её. Губы прикасаются мягко. Но очень приятно. — Хороший мальчик…       Глаза теплеют. Ладонь не хочется выпускать из рук.       Маркус оказывается на постели рядом с бароном. Обнимая его размягчёнными руками. — Кто-то спать хочет? — Есть такое…       Свет гаснет. И Маркус лежит на бароне в захвате рук. В тепле. Даже одеяла ему не нужно — зачем, если есть такие ласкающие руки, которые обнимают под упругой, отшлёпанной попкой. — Засыпаешь? — Пока нет…       Валерий уже мерно сопит, укутавшись в плед и свернувшись в позу зародыша. Такой маленький. Такой тёплый. К нему хочется прижаться и обнимать, как плюшевого мишку. — Скоро придётся работать, как следует. — Я знаю… — Я пока не буду заставлять тебя работать слишком много…       Барон чувствует, как Маркус улыбается сквозь сон. — Спасибо… — Набирайся пока сил, котик. — Тогда будем спать.       Руки прижимают его к себе ближе. Младший любовник чувствует, как его сковывает сон. И он проваливается в него. Под мерный стук папочкиного сердца…