Весна

      Сон слетает часу в четвёртом утра. Город нем. Свет в нём неживой. Белым шумом гудят тысячи дорог. За окном всё сливается в густо-синий и ярко-оранжевый. Тим смотреть на фонари любит. Особенно в снег. Но сейчас снега нет. И ночь холодная. Как ему кажется.       Барон за столом вытягивает и без того прямую спину вдоль по спинке стула. В руке скользит… Даже несмотря на остроту зрения, не совсем видно. Вроде ручки. Только она стеклянным блеском не просвечивает. Лампа светится белым. Очки в тяжёлой оправе цвета глаз Валерия слегка съезжают на нос. Он их поправляет. Тим невольно любуется. Губы тают в мягкую улыбку. — Не спишь? — барон малейшие перемены в состоянии замечает. И видит. Улыбается в ответ, но как-то рассеянно. Занимается делами ведь. В такие минуты достучаться до него бывает и вправду трудно. Но Тиму везёт. Сам обратил на него внимание. — Не. — А чего? — Да вроде выспался…       Барон отрывается от бумаг. Лампу не гасит. Она единственный источник света здесь. Делает глаза какими-то мертвыми. Лео садится на край кровати. Тим слегка промаргивается. Почудилось. Что вместо одежды у барона форма. Хотя это только домашняя, слегка растянутая рубашка, похожая на халат. В которой он спит. А спал ли этой ночью?       Тима это умиляет. Работает. Иногда по ночам. Чтобы всем обеспечивать свой уголок. Широкую, длинную ладонь он сжимает в маленьких пальцах. — Спи ещё. Тебе утром надо будет встать чуть пораньше.       Тим чуть-чуть приподнимает брови. — Зачем? — Ты едешь на занятия.       После этого руки Тима падают на постель. Хочется думать, что это было только ошибкой. Три месяца отдыха. Почти летние каникулы. И чтобы сейчас это всё прекратилось?       Внутри закипает возмущение. Из ниоткуда. Он заводится от такого с пол-оборота. Тут же привскакивает на кровати. — В смысле — занятия?       Барон смотрит на него, не выражая взглядом почти ничего. Только каплю золотородительской строгости, когда такой же золотой отпрыск, например, ведёт себя чрезмерно непослушно. — Химия и физика. С десяти до двух, два раза в неделю. Ехать недалеко, поедем в первый раз вместе.       Тим скидывает с себя одеяло. — Никуда мы не поедем.       Барон сдвигает дымчатые брови. — Поедем. Я уже ибо договорился. Это люди, которых я знаю и могу тебя им поручить. — Блять, нет! В конце концов, какого фига я должен мотаться по утрам куда-то? — Тим стукает слабым от сна кулачком по подушке. Злость закипает. Сжимает тяжёлым кольцом горло. Похлеще ошейника или Цезаря. — Почему бы не после обеда, зачем мне это вообще надо? Как мне эта химия пригодится? И физика, тем более, я гуманитарий вообще…       Тим задыхается. Идеальное утро. Лучше только не спать полночи от тошноты и болей в животе, чтобы пришлось опять подниматься в половину седьмого. — Послушай меня, тебе это надо, потому что в твоей шарашке программа для, я даже не знаю, как сказать, совершенных долбоёбов, — барон говорит спокойно, в обычной манере. Так, что даже раздражение не проскальзывает. — Тебе, тем более, придётся нагонять программу за три месяца, потому что отставание огромное, и это только с необходимыми темами… — Да зачем мне эти необходимые темы? Я что, не могу обойтись без них… — К сожалению, не можешь. — Я что, настолько тупой, а, бля? — Тим показывает желтящие зубы. — Вообще — почему ты меня даже не спросил, хочу ли я? Я что…       Тим вдруг чувствует, что шею его стискивает рука. — Заткни ебало.       Он хрипит. И чувствует, как его, прямо из постели, куда-то начинает тянуть барон, с нечеловеческой силой. В волосах темнеет нечто острое. — О-отп…       Барон волочит его по полу. Тим пытается упереться. Ногами, руками, но тут же оказывается в захвате руки, не перестающей сжимать его горло. Ощутимо встряхивает. Ноги начинает бить о что-то восходящее. Мальчик попискивает. Внутри всё сжимается в тугой комок льда. — Сучонок… Хочет он. Да поебать мне, чего ты там хочешь, я сказал — ты должен сделать, — цедит барон сквозь зубы и затаскивает его куда-то в холод.       Тим жмурится, если до этого перед глазами была только темнота спящего дома, то сейчас это что-то сверкающее оранжево-синим светом. — Сиди здесь, и думай о своём поведении, раб!       Железная дверь захлопывается. Придушенный и оттолкнутый от неё Тим падает в обжигающий снег, тут же вскрикивает, как ошпаренный, ступает босыми ногами по заледенелому, ловит ушами безумный, весенний, влажный ветер, бьётся затвердевшими кулаками в дверь. — Впусти меня, блять!.. впусти, сейчас же!..       Внутри тишина. Тим бьётся коленками в синяках. Плечами, локтями. — Впусти!..       Ответа нет. И света тоже. Дёргает дверную ручку. Закрыто. Если закрыто, то тянуть уже нет смысла.       Его выгнали голым на мороз. И так оставили. Приехали. Finita la comedia.       Тим дёргает ручку сильнее. Накатывают ощущения, будто его с головой окунули в жидкий азот       Его. Выгнали. Голым. На. Мороз.       Спасибо, что барон в лучших традициях не облил ледяной водой и не оставил так стоять, пока она не замёрзнет. Но от этого страшно не меньше. И одновременно с этим что-то теснит грудь. Тим представляет.       Что барон прямо сейчас придёт к нему, что он даже не ушёл от двери, а сделал это, только чтобы слегка взбудоражить и заставить слушаться, вроде выхода на мороз из бани, что сейчас своего kleine Jeude помилует, что не будет так наказывать. Хотя он может. В мыслях и в груди даже мелькает нечто соблазнительное. Как строгий, но внимательный барон гонит его, обнажённого, по застарело-девственному снегу, похлёстывая плетью, понукая всевозможными грязными словечками как тянет в жаркие объятья, уже где-то в тёплом доме, как грубо и почти болезненно растирает шерстью чёрной формы, царапает железными нашивками и как впивается в застывшую плоть…       Тим вздрагивает и вскакивает. Он понимает, что стал погружаться в какие-то грёзы, при этом прислонившись к бетону, к которому будто примерзает спиной. Холодно. Жутко холодно, особенно «вишенкам».       Тим хочет бежать по периметру крыши, но видит, что снег там всё ещё глубокий, а бежать по такому — лишний холод, он наворачивает круги на месте, превращается в какой-то парус для сырого ветра из такого же льда откуда-то с юга.       Но тут же понимает, что его оставляют силы. — Впусти… Впусти меня!..       Тим почти плачет. Мысли разъедает темнота и снег. Рассвет должен быть ещё нескоро. И сейчас — самые холодные часы. Часы быка.       Он глядит на город. Который под плотными, высокими облаками кажется чем-то неземным. Грудь и спину прошивает нечто ощутимое только мыслями. И это весна. Грядущая.       Только увидит ли он её?       Полететь бы… Поступаться в окно, или над городом, распахнув крылья…       Это чувство длится от силы секунд десять. И тут же растворяется в пелене мрака погасших, по большей части своей, фонарей. — Пожалуйста…       Звучит совсем слабо. И Тим оседает, безвольной льдышкой в снег.       От него уже не чувствуется холода. Он только жжёт. Ощущения странные. В ушах уже звенит, а не воет ветром. но и эти звуки вдруг начинают стихать.       Поднимайся. Вставай. Ты замерзаешь. Почему ты не чувствуешь, что твои пальцы горят? Это холод. Сделай хоть что-то. Или ты не встанешь.       Удивительно, но бежать и разогреваться не хочется. Вроде бы и не холодно. Вроде бы.       В свете ночного неба Тим не видит, что его ноги из красных стали синими. Кажется, что прошла вечность. Что время застыло здесь. Что вечно будет утро, которое не наступает и только бесконечно давит стрелками часов…       Это наваждение. Сон наяву.       В ушах гудит песня про какую-то пришедшую вновь метель. Из детства, с воспоминаниями, но больше ничего нет кроме неё, и это пугает, но не так, чтобы тут же стряхнуть с себя сон.       Тим улыбается. Сам не зная, почему. На губах застывают капельки. Похожие по вкусу на молоко. Если снег и есть молоко неба. Которое заваливает сверху тяжёлым, мягким одеялом… — Вставай!       Голос сверху звучит, как выстрел. Но Тим не шевелится. Только тихо и неразумно улыбается. Это только гром в ушах. Только сон. — Ч-чёрт… Замёрз совсем…       Барон поднимает его. Слипшегося в комочек из разваренного и замороженного теста. Дверь открывается, хлопает… Тепло. Тепло почти обваривает щёки. — Урок усвоен?       Тим молчит. Облокачивается на плечо. И это тоже лишь сновидение. Приятное. Увиденное лишь один раз до этого, но сейчас счастливо повторяющееся.       Фюрер, который утаскивает его к себе, как хищник свою жертву, как лис кролика в норку, подхватив под самые сочные части. При этом грубо сжимая и разминая застоявшиеся мышцы. Ни слова. Но Тим знает сквозь сон, что он хочет с ним сделать. Хочет овладеть, после всех изощрённых пыток, его маленьким, нечистым тельцем. Ощущается даже во сне возбуждающе. Откуда только выплыла такая любовь к ужасу и ночному кошмару всех Jeude? На такой вопрос нет ответа. — Совсем-совсем замёрз…       Тим окунается в колюче-мурашечный кипяток. Так ощущается тёплая вода. Глаза приходят в привычное зрение. В черноту за веками. Тим щурится от яркого света. И чувствует на себе руку. — Тим… — шепчет барнон и слегка пошлёпывает по ножкам, которые, на его взгляд, вымерзли сильнее всего. — Мой фюрер… — отвечает мальчик, ещё не отойдя от сна.       Фюрер улыбается. Что-то тяжёлое опускается в воду рядом. Ванна большая. Места хватит и на двоих. — В следующий раз, если будешь себя так же вести, я тебя на мороз не погоню. Не добудишься тебя… — И на том спасибо… — Тим утыкается в плечо и пристраивается совсем удобно. — Не наглей, я тебе наоборот кровушку поразгоняю.       Тим зевает в воду. — Лучше попей. Холодненькая… — шепчет он и проваливается в долгий, крепкий сон до самого серого рассвета на краю гибнущей зимы…