Весна

      Сумка оказывается на сиденьи, упав, как безжизненная, набитая бумагой и чернилами жёсткая шкура. — В офис. В ресторан не заезжать.       Голос Тима приобретает нотки властности. Неожиданно. Особенно спустя долгое время необычайной прижимистости и преклонения даже перед слугами барона, в которых он видел неких высших существ. Его новый статус он принимает, как драгоценность. Как в детстве держал в руках куски дешёвого агата с побережья. Но пытается этим статусом распоряжаться, как может.       Его самого это и привлекает, и немного ослабляет. Ведь он знает — один только шаг из окружения слуг — и он станет легальным рабом. Станет, может быть, даже ещё ниже. Ведь, в какой-то мере, «персонал» дома барона неприкосновенен. А сам Лео сходит до того, что касается его даже голыми руками. Но такой милости он пока не понимает. Воспринимает, как должное. В силу дурацкой юности, или чего ещё — он не может понять и сам, знает, что порой перегибает. Но ничего не может поделать.       В наушниках играет песня, идеально сочетающаяся с его полосатым шарфом и коричневатым пальто. В звуках Тим забывает, что шарфы уже не носит, начиная с начала этого месяца. Что пальто здесь нет. И что и то, и другое осталось не здесь. Кто его знает, что с его вещами теперь, выставлена ли квартира на продажу, или до сих пор не передана государству…       А вообще песня — херня. И непонятно, что он в ней нашёл такого, что слушает её и множество других почти на повторе. Но пока может — слушает. И без наушников редко куда выезжает. Доезжать не хочется. В облаках музыки он плавает почти всегда. На полную. Включил, нашёл знакомые мелодии. Утонул.       В голубых просветах лёд. В боковом зеркале длинные, распушённые волосы. И тёмные очки несовершенно-круглой формы. На пухлом лице смотрится, как корсет при отсутствии груди. Не подходит. Хуже только тональник на его прыщах. Что ещё слишком странного и несочетающегося? Женская шуба и обтягивающие пухлые ноги штаны? Носки, сделанные внутри с махрой и золотая змея на шее? Лео вряд-ли понравится. Что его устраивает кроме какого-то «колготка» на пухлостях, полосатой накидки и отсутствия любой одежды на его теле — да ничегошеньки.       Тим одновременно отчего-то весел и зол. От холодного ветра и света с облаков. От чего-то, что заставляет котов устраивать побоища. От чего-то, чем пахнет в воздухе, с полей и лесов под городом.       От этого в глазах зрачки становятся тонкими, как у кота. И в волосах пробиваются тонкие рожки. Хочется слать нахуй весь мир и отправляться в отрыв одинокий.       Офис — такая же стелла камня, только, видимо, ближе к магнетиту или пириту. Дверь Тим открывает сам. Слуг не требуется. Машина так и остаётся стоять, из нее высовываются нарочито изящные ножки, бряцают многочисленные брелки на сумке, она тут же оказывается на вздёрнутом плече, и Тим шагает к стеклу дверей, которые раздвигаются даже без пресловутого «Отворись, сим-сим». Идёт уверенно. Топая сапогами, больше шума, больше внушительности, расступись, прочь с дороги, я иду. — Мальчик! Стой.       Вид грозной поступи разбивается об скалу в виде охранника. В лицо упирается нашивка с названием ЧОП, странное и хрупкое, чем-то похожего на этого мужчину, за тяжёлыми плечами которого кроется одна деталь — подплечники, так и есть, «Деталь» и не более. — Ты к кому? — голос почти строг. Чёрт, не признал за женщину.       Тим теряется. Перед гардеробщицами, перед уборщица и, перед сторожами и вахтёрами — как всегда. — Я к папе… На работу, — выдает он.       Почему к папе? Почему вдруг пришло в голову самому барону назвать себя папой, когда они уславливались? — А кто папа?       Охранник кривит рот. Сомневается в том, что у Тима есть отец? Звучит в мыслях так, что сам бы он нервно рассмеялся. Но сейчас скорее страшно. — Леонид. — Фамилию не знаешь?       Ситуация дурацкая. Детский разговор. Как не знать, особенно если перевернуть, второе по частоте слово у Тима после «бля». — Знаю, Трёч.       У охранника глаза совершенно западают внутрь. — Сейчас я ему позвоню, — говорит он, медленно отходит, не поворачиваясь спиной, как от дикого животного. — Не знал, что у него сын есть… Если ты, конечно…       Он не договаривает. Если конечно, Тим его сын. Если, конечно, он не засланный казачок от конкурентов. Это ввиду имеет. Папочкой-то Тим зовёт только в удовольствие себе и Лео. — Алло. Соловец, первый этаж, главный вход… Такое дело… Нет, это важно. Пришёл ребёнок, говорит, что к папе на работу, называет вас… Что с ним делать? Хорошо. Да, понял.       Соловец откладывает трубку на телефон. — Ну иди. Двести тринадцатый. Кабинет сразу найдёшь.       Тим шествует гордо. Почти, как нагулявшийся кот. Прямо к лифтам, оставляя за собой шлейф духов. Такой что Соловец морщится и отворачивается к проходу. Уши в лифте, конечно, закладывает. Но поднимается не очень долго. Успев налюбоваться на себя в зеркало. Не заметив разбитого его уголка.       Да, и кабинет директора компании под числом Зверя тоже оказывается на виду. Только больше никого на этаже нет. Не на кого навешивать на себя вид полусодержанки-полушкольницы, отличницы с неоднозначными вкусами. В дверь, естественно, стучит. — Да!       Это голос самого Лео. Тим проскальзывает за дверь бесшумно. Тут же чувствуя, как его ловят сильные руки. И как на него выдыхают струйку дыма. Уже без примеси шоколада. Вишня. Горчащая дымом вишня. — Пришёл, папочкин ребёнок? — барон слегка прищипывают двумя пальцами его за сочно-мягкую попку. Тим пискает.       Рюкзак вместе с шубой создаёт иллюзию крыльев. Но только по очертаниям. По цвету. — Как позанимался? — барон слегка отходит от него, помогает стянуть рюкзак, шубу Тим расстёгивает сам. — Нормально. — Не было сложно? — Не. Сначала химик выяснял, что я знаю, — Тим усмехается и поднимает глаза, опустив голову в жесте какого-то интимного анекдота, — для него стрёмный ужас, как мне кажется. — Ну кто виноват. Покажи мне записи.       Взвизгивает молния. — И всё? — Пока да. Я же говорю, сначала был допрос. — Может, всё-таки опрос? — Допрос.       В кабинете накурено так, что слезятся глаза. Барон этого не замечает. Потому что половина дыма создана им самим. — Хотя… Я бы хотел, чтобы меня ты… Подопрашивал, — Тим слегка шевелит «хвостиком».       Костюм барона вызывает приятные ассоциации. Очень уж острые. Как его взгляд. — Ты наказан, не забывай. — Но… Папочка!       Барон отрицательно кивает головой. — Лучше иди на коленки. Пока фюрер добрый и разрешает грязному Jeude попачкать брюки.       Тим кидается на них с удовольствием. Барон подхватывает его одной рукой, придерживает. Тим глядит на бумаги. Снова о строительстве, с чёрно-белыми фотографиями нефтебаз. Интересного мало. Больше Тима, конечно, занимает табак… Маркус что-то говорил, про поставки. «Чапман», «Мальборо». Ещё вроде ашки. Тоже есть. Тим бы попробовал. — А ашек нет? — А ты прошлую скурил? — Ну пока… — Пока ты наказан. Сиди молча, а то скину и отшлепаю.       В дверь стучат. — Да!       В самое ухо. — Лео, давай я… — Тим продвигается ножкой к выходу с колен. Остаточно скребётся ей по полу. Но тут же извивается в захвате рук и пискает. — Сиди тихо, никуда ты не пойдёшь.       Дверь открывается. В неё просачивается человек. Выглядящий так, будто он всю жизнь работал на нефтедобыче, каждый день выкуривая по пачке сигарет. — Бумаги принёс?       Без церемоний, без приветствий. — Принёс, — голос тоже выкуренный. Не прокуренный, а именно выкуренный.       Барон вытягивает на столе руку. Не говоря ни слова. Рука на талии Тима стискивается сильнее. Человек смотрит на него невидящим, но каким-то тоселивым и смущённым взглядом ребёнка. — Позови Листяного. Минут через двадцать. — Это всё? — Пока да.       Человек исчезает. — Лео, может всё-таки меня отпустишь? — А чего? — Да неудобно… Мы сидим, обжимаемся, а тут люди ходят…       Барон смеётся и спихивает мальчика с колен. — Стеснительный какой. Будешь возмущаться — вообще надрочу прилюдно. Ясно тебе?       Тим сглатывает. Не самая худшая угроза. Даже приятная… Но минут на двадцать он пока вне опасности…       Дверь раскрывается даже без стука. Маркус заваливается в неё, едва держась на ногах под тяжестью бумажных и пластиковых пакетов, в облаке «Мальборо». — Обед готов!       Барон слегка морщится. — Не могли быстрее? Тут ребёнок голодный.       Валерий с кроличьими глазами, пахнущий странным дымом лишь слегка усмехается и ставит прямо на рабочий стол, кое-где даже на бумаги, вынимая из рук, пакеты, тут же шурша и раскрывая их. У Тима текут слюнки. Но не на рамен и две коробки роллов. А на него.       Огромный сет. Даже непонятно, как Маркус его дотащил. Больше килограмма, наверное. Спинки роллов сверкают блеском влажной рыбы, драгоценной крошкой икры, снежными шапками запечённого соуса…       Тим кидается на него, как давно голодающий. Он и без того хотел есть, но при виде этого его желудок готов переварить сам себя. Он хочет им насытиться. Он хочет его вобрать в себя полностью, вкусы смешиваются, тают во рту и в пищеводе, палочки он просто не берёт в руки, он макает в соус и хватает прямо руками, нажираясь, как в последний раз, даже не замечая от вкуса, что желудок его растягивается, до тошноты, то тяжёлой слабости, где некуда лечь, даже нет дивана, только удобные, тёплые колени…       Сет тает в пару штук, которые успевают вытянуть для себя старшие любовники. — В одну харю всё зажевал… — барон шлёпает Тима по округлостям, который вдруг обнаруживает себя стоящим на коленях перед столом. Уткнувшись в соусницу. Под удивлёнными глазами. — Ой. — Ну ладно… Kleine Jeude можно. Первый день учёбы, как-никак… — барон улыбается. И скармливает своему мальчику последний кусочек ролла…