Весна

      Движения похожи на вальс. У серого окна, за которым просвечивает топазно-голубой. Маркус кладёт голову на грудь, которая с каждым движением плавно поднимается и прижимает к себе. Утро. Обоим хочется ещё немного подремать. — Отвезёшь Тима к математику?       Маркус улыбается. — Хорошо. И ждать его? — Да.       Губы скользят на рёбра. За стеной слышен шум шагов, шорох одежды, тихое бурчание, царапание расчёски. — Только проследи, чтобы он на никого не кинулся, пока будете ехать. А то недоволен такой перспективой. Ему физика хватило…       Маркус улыбается и поглаживает кошачьи волосы, которые слегка щекочат его ключицы. — А не связать ли его? Чтобы совсем не шевелился. — Вряд ли. Тогда он заведётся и ни о чём не сможет думать. — Как обычно.       Тима оба знают слишком хорошо. Как и всё до малейшей детали в его поведении. Нежная, какая-то петушиная «заводимость» характера. Не у него одного. — Иди. Уже пора.       Маркус утыкается лицом в мышцы груди. Целует каждую. Чувствует, как его слегка сжимают сзади. — Иди.       Выпутывается из рук со вздохом. Но перед тем, как спускаться вниз, к гаражам, заходит к себе. Вытаскивает рубашку. Чистую. Его вся покрыта помадой с мягких губ мальчика. Хотя чистых уже почти не остаётся. В том же шкафу — бутылка. Холодит рот спиртом. И резким вкусом.       Начинать утро с бутылки. А потом садиться за руль. Ситуация из торчащих на каждом шагу социальных реклам о пьяных водителях. Для Маркуса это всё бред. Ничего же не будет… — Всё с собой взял? — Всё. — Готов? — Угу.       Звучит, видимо, не особо радостно. Ибо на математику Тим не подписывался. Совсем. Ему куда больше бы хотелось не учиться. Таким способом. Школу хочется забыть навсегда, как страшный сон. Ту школу, где он был пай-мальчиком, таким хорошим, таким милым, чистеньким, гордостью учителей и чёрной завистью одноклассников, в глубине души мечтая об обучении в лучших традициях одесского гимназиста с последующим регрессом в трубочиста.       Однако учился он всё так же отлично, за тройки слыша бесконечные нотации о дворниках. Наконец, из одной только злобы на всех учителей, на всё сущее образования, он срывался в бесконечные «5», с дрожащими руками, с оголёнными нервами, в бесконечное «развитие», только не в базовую сторону, чем отгораживался от «идиотов alma mater», которая была не матерью, а, скорее, мачехой.       Надоело до смерти. Хватит. Отмучился.       Удивительно, что не отмучился ещё раньше, до встречи с бароном, который его за какое-то бестолковые рвение готов был пороть, как в гимназиях.       Хотя, Тим бы был не против, чтобы его воспитывали и учили, как маленького дворянчика, «au jenoux, mauvais sujet», и с розгами, и со стояниями на коленях… Особенно с Лео. Выламывающим его под себя. — Приехали.       Маркус жмёт на тормоза резко. Тим распахивает глаза, в мыслях даже не замечая, как оказался у здания какого-то ВУЗа, оставив позади себя и бесконечные сигналы машин, и ругань водителей, и визг тормозов. Удивительно, что доехали почти идеально.       Колонны, бело-жёлтый цвет, даже аудитория отдельная — всё, в целом, как у людей, только идёт он, как призрак, почти не замечая студентов, может быть, даже в какой-то внутренней гордости — он, Тим, а уже среди и первокурсников, и профессоров…       В дверь Маркус скребётся. — Открыто! — голос, как из густой бороды.       Бороды на лице математика не оказывается, только если небольшая, почти что щетинная. Руку жмёт жёстко, накрывая ладонью сверху. — Серебряный, да?       Тим может только кивнуть. Математик, Василь Евгенич, с неопределимой фамилией Зальяр, может быть, только чуть-чуть ниже, чем Лео. Прибавить к этому его мышцы, которые выглядывают из-под рубашки. И картина получается с сайта о мальчиках на продажу и их хозяевах, на котором Тим зависал по осени. Да и сейчас. Иногда. Если папочки уж очень долго нет. — Отлично…       Он что-то отмечает в тетради А4. Почти что классный журнал. Только, видимо, на одного Тима. Барон на это не поскупится. Мальчик знает.       Математик вытягивает из неё два ослепительно белых листа снега с чёрными, опавшими веточками принтерных чернил. — Небольшой тест, для разминки. Что ты помнишь из начала школьного курса, не более.       Тим смотрит на иксы и знаменатели, как на иероглифы древних арамейцев. В руках мёрзнет ручка. Чернила стекают в лужицу на белом листе.       Математик куда-то отступает. В белом свете аудитории задние ряды обступают туманом гор. Спруты изуродованных растений застилают оконный свет. Лампы горят только над кафедрой. Тим пробегается по задачам. Единственное, что он помнит точно — сокращение дробей. И квадратное уравнение.       И где твои знания, отличник ты хуев? Как только расслабился — всё закончилось?       Тим делит в уме. Наверное, без ошибок. Наверное. Оставляет синие буквы в чёрных полях. Белизна слепит глаза.       В этой аудитории царит заглушённая молочайными Кракенами и филодендроновыми Ктулху тишина.       В соседней тишины совсем нет. Математик накидывается на Маркуса сразу же, как то заходит и закрывает за собой дверь. — Наконец!.. — почти стонет он и слегка опадает вниз, влажно зацеловывая удивлённые руки. Маркус едва подхватывает его, тащит к кафедре, чувствует, как колется бородка. — Вась…       Руки бегают по телу, слегка растягивают рубашку, забираются под ремень… Глаза из мягких и слегка притуманенных спиртом становятся хищными. — Ну же… Пожалуйста! — брюки падают, как сами собой. — Терпи.       Любимое наказание и барона, и его первого мальчика — изводить желанием, пока не наиграется главный в эти минуты. Пальцы высыпают лёгкую пыль на дрожащий, полупивной животик, нос с лёгкой горбинкой тут же накрывает самое начало, и движется к соскам, чтобы зубы впились в них и потянули на себя, с грубой силой подчиняя себе этого несдержанного истинного самца…       Тим страдает над бумагой. Не знает он совершенно нихуя. Хотя помнил. Половина заданий ещё с седьмого класса… Не говоря уже о темах этого учебного года. Ситуация печальная. Если бы ещё можно было у учителя спросить…       Тот стонет, извиваясь на крепком члене, перевёрнутый на живот, распластанный, растёртый, как растаявшая плитка шоколада под лучами палящего солнца. Маркус яростно берёт его, в быстром темпе, слегка зажимая тому рот, почти призывая молчать, но Василий лишь выворачивается, изгибается… Почти до самого финала не сбрасывая с себя руку, так приятно и жестоко владеющую им.       Семя течёт почти что одновременно, быстро, совсем недолго, но остро. Маркус изгибается, почти падает на покрытую завитками грудь, сливает белёсую жидкость в одну лужицу… И долго, блаженно выдыхает. Расслабляясь и держа в своих руках размягчённое тело… — Так, посмотрим… — моментально приведший себя в порядок Василь Евгенич подносит к близоруким глазам лист. На краях которого громоздятся вавилонские башни столбиков и ступени делений уголком.       Тим сидит, как побитый. Понимая, что нарешал там просто на двойку. Маркус поднимает брови. Даже он видит сплошные помарки и косяки. Даже под действием кокаина. Кокаин в университете. Звучит, как название повести. — Ничего страшного, — говорит математик и откладывает тест в сторону, крепко припечатав его рукой. — Конечно, пробелы есть… Зато квадратные уравнения решаешь превосходно.       Тим улыбается. Немного краснеет от тогр, как сильная рука прижимает его к стулу. И вроде бы всё хорошо. Несмотря на то, что это ненавистная ему математика…

***

      Барон чешет заснувшего на ручках кота, почти убаюкивал, как маленького ребёнка, погружая пальцы между ушек и ласково потрепывая по животику. Танатос мирно спит. Спокойно. В отличие от барона. Они уже давно должны были приехать. Куда пропали сейчас?       Внизу слышится звон замка, открывающейся двери, шаги, хриплый голос, тонкий шёпот… Барон выходит из того кабинета, где утром долго целовал Маркуса. Это он вошёл. Так и есть.       Вид мало того, что потрёпанный — растерзанный. Под глазом поставленный осколком фингал, рассечённый лоб, разорванная рубашка под рёбрами, капелька крови на губах. Тим выглядит относительно целым. Только след от ремня на шее. Барон смотрит на это глазами в кровавой смеси шока и гнева. — Что? — делает сильное ударение на о. — На кольце… — голос Маркуса кажется лёгким и тяжёлым одновременно, — какой-то придурок влетел на полной. Я, короче, твою машину разбил.       Барон прислоняется к стене. — Ёб твою мать… Какую? — «Майбах».       Барон выдыхает сквозь зубы. — Пошёл на третий этаж. Быстро. А ты, он смотрит на перепуганного Тима, — к себе и не высовываться, понятно?        Тим и Маркус исчезают. Барон идет в кабинет к себе медленно. Открывает тяжёлый шкаф. И достаёт оплетённый железом кнут. Он предназначен для Маркуса. И ни для кого более. Вытягивает. Идёт на третий этаж. В комнату, которая похожа больше на тюремную камеру, где каждый пережил множество сладких минут. Но сейчас не до этого.       Маркус уже там. Сидит на холодном металле, без рубашки, со спущенными штанами, с дикими, испуганными глазами. Смотрит на жутковатую тень на пороге. Которая тут же захватывает его в железные руки, придавливает к столу, заковывает запястья и лодыжки в металл, заставляет выпирать задом… — Тридцать за математика, сорок за кокаин, пятьдесят за машину, — отсчитывает барон ледяным голосом, — сколько это?       Боль в рёбрах почти не даёт говорить. — Сто… Двадцать. — Сто двадцать и получишь.       Маркус визжит, забыв о рёбрах, стонет, кричит, выгибается, пока кнут методично снимает кожу с его спины, пока барон насыщает самого себя наказаниями этого непослушного мальчика, пока боль разливается по спине того, по ягодицам, пока крики заставляют сорвать горло. Он даже не может попросить о пощаде, пока эти бесконечные удары на одном ритме, на одной частоте не закончатся, пока барон не смилуется.       Спина болит уже непрерывно. Превращаясь в адское месиво под завершающими ударами по нашим нервам. — Кажется, кое-кто забыл, что он частная собственность…       И металл, орёл и изломанный крест в кругу, припечатывается раскалённым клеймом точно в середину использованной ягодицы, под которой тут же пляшет нож, вырезая слово на букву «ш», такое же, как и у Тима, солёно-сладкое на губах, но болезненное на теле, вместе с бритвенными зубами, которые впиваются и лижут окровавленную шею, тут же дрожащую под их натиском.       Маркус плачет. Громко. В голос. Капая на стол солью и водой. Даже не чувствуя, как его освобождают, как барон несёт его куда-то… Как опускает в теплую влагу как садится рядом и гладит целые части, успокивая, залюбливая каждую рану, нанесённую им самим.       Маркус ведь любит это. Когда его перебинтовывают, смазывают и одевают в чистую, белую футболку, которая, наверное, тоже запачкается кровью. По его вине. Или по двухсотого крузака. Или по невключённому поворотнику.       Всё это забывается. Рядом с бароном, на котором лежит он. После боли, причинённой им, Маркус хочет целовать его всего. — Я люблю тебя.       Слезинки падают на вздыхающую грудь. Сон освобождает от боли. На недолгий дневной отдых. За которым орёл, такой же, как на нашивке мундира, даст о себе знать…