Весна

      В ночь заболевают оба. Алые полосы стали багровыми, а прежний оттенок приняла кожа. Прохладным ладоням лбы кажутся раскалёнными, как угли. Кажется, что если на них капнет солоноватая влага — она тут же испарится.       Тим во сне не мечется. Ровно лежит сгорающим стволом молодого деревца, только тяжело дышит, раскрыв покрытые растресканной, как степная глина, корочкой из ссохшейся в досчатые занозы губы. Руки мокнут даже во сне. Под одеялом во сне ему жарко. Но если он его скинет — станет холодно.       Маркусу больно и тяжело. Руки на плечах его сжимаются. Во сне он начинает метаться. Над каждым своим мальчиком барон дышит жаром и холодом. Склоняется ко лбам. Касается холодного кончика носа наказанного за шалость. Накрывает часть лица ладонью. Не хватает только чёрного плаща следом. Потому что на нём чёрная футболка.       Если его поцеловать, он перестанет дышать. И даже не проснётся.       Дрожь во всех узлах сухожилий. От одного ощущения бьющихся в ладони плеч. От того, что этот мальчишка сейчас может лишиться жизни, но сам об этом не знает, не плачет, не кричит, не подставляет покорно щёки под удары… Только потому что спит. Похожий на мотылька. Достаточно сдавить грудку пальцами, пока не…       Мысли рассеиваются. По губам скользит острый язык. Жалости нет. Что-то тёплое. От чего просыпается память о тех временах, когда человек, видя маленькое и беззащитное существо хотел свернуть ему шею.       Тим во сне ворочается. Приоткрывает моментально увлажняющиеся глаза. Приподнимает голову и тут же роняет её тяжёлой копной соломы на подушку. — Лео…       Тиму кажется, что это сон. А во сне он своим слова не контролирует. Как и происходящее во крук, бесконечность нового мира в черепной коробочке. — А?       Барон подходит ближе. Ладонь опускается на лоб. Зубы оскаливаются. — Нет… — Тебе плохо? — голос в паре сантиметров от пылающих щёк.       Между слоновой кости зубов припудренная сахаром малина. — Пойдёт. Сейчас я засну.       Таблетка выдавливается из блистера. — Выпей.       У губ вода. Почти недостижимый оазис. От которого Тим подскакивает и задыхается от кашля. Зрелище до того жалкое, что барону хочется отвернуться. — Не жарко? — Не.       Тим зарывается слабым телом в одеяло. — Поспи ещё. — А сколько время?       Часы показывают рассвет. Небо показывает ночь. Тело говорить о ней тоже. Губы отбавляют два часа. Они же целуют осторожную в движениях щёку. — Четыре. Спи давай. — Мадс как? — Нормально. Спит.       Дышать становится трудно. — Открой… Окно, — Тим прогибается так, что отличительная черта его низшей природы выпирает наружу.       Барон закрывает его плотнее. — Сейчас открою. Засыпай.       Во сне он забывает. Что окна на такой страшной высоте открыть просто невозможно…       Утро кажется таким же, как в конце осени. Одинаковое время. Такое же противное, как и ноябрь. Сырость смерзается в лёд. Лёд тает в грязь. Перемешанную, перекрученную, пропущенную через мясорубку шин, ног, будто выблеванная желудком города под двери главного универмага, его чрево. И будто в этот желудочный сок неба и земли окунает с головой Тима. — Живой?       По смёрзшимся губам не похоже. — Завтракать будешь?        Удивительно, что барон вообще об этом спросил. Обычно он о таком не спрашивает. Да и Тим не завтракает.       Под мышкой оказывается градусник. Тим сидит, запрокинув голову назад. Щекам жарко. Ногам и рукам холодно. — Нормально, на учёбу поехать сможешь, — градусник на этих словах выскальзывает, как смазанный маслом.       Глаза Тима зажигаются нехорошим огнём, который тут же гаснет. Слабость. Наступает такая, что даже злиться невозможно. Горькие губы растягиваются в усмешку. Да уж. Скоро он не сможет пошевелиться. И тогда его возить придётся на руках. — В смысле? — Ты опять? — барон заметно мрачнеет. — Сегодня у тебя русский. И так вчера пришлось отменить…       Тим со звоном ставит чашку с недопитым концентратом его изжоги с сахаром. — Опять.       Лео кивает. И тут же в Тима летит рубашка, брюки… Вид приличного мальчика. Который уже начинает становиться опротивевшим. Третий раз в одном и том же. — А ты хотел менять наряды три раза в день? Слишком много понтов, не думаешь?       Тим натягивает на себя одежду со скрипом. В суставах. В мышцах. В волосах. Чувствует себя сухой, дохлой бабочкой, которую нашёл в подъезде и пришпилил к стене булавками. Что-то вроде оберега. Граничащего с сологубовской паранойей. Пришпилить бабочку, скрутить в кармане фигу при виде цыганки… Вроде часть жизни. Только капает на мозги, ещё хуже, чем на бритую голову.       В наушниках музыка будто тянет за мочки, выкручивая и вырывая раковины. Отходить от неё не хочется. Всё тело крутит в тошноте. Ещё и тащиться куда-то…       Дома, красивые, ровные ряды, до отвращения идеальные дороги, дворы… Во рту сохнет, слюна пенится в снег. Его везёт… Хотя сейчас не везёт. Двадцать шестой дом, Тим идёт с аккуратненьким портфельчиком вместо плебейского рюкзака, брелки привесить не куда, хотя не проблема, нитка, и будет ходить, как вождь племени Мумба-Юмба, в наушниках доигрывает «Mama», глаза кажутся затравленными и дикими, стук в дверь оглушает его самого.       На пороге стоит нечто едва ли выше его. И явно ненамного старше. Тим смотрит на учителя русского, слегка округлив глаза. Милый «кунчик». Не хватает глаз в пол-лица, рук-косточек и сбитых в кровь костяшек. Всё остальное есть. Даже волосы, больше похожие на плети из шёлка. Даже тонкие очки, почти что без оправы. — А… Николай Владимирович?       Тим кажется выше его. Но это только в сапогах. — Вы… Вы Серебряный?       Голос похож на шуршание меха по столу. — Да. — Проходите.       Неплохой дом. Светлая краска на стенах слезает в абрикосовую чешую в тени. Полёв идёт даже в своём доме мелкими, стыдливыми шагами. — Ваш курс… Восьмой класс, да?       Тим, как собака, чувствует волнение. И как этот маленький человек становится всё ниже и ниже. Как червяк. Такой же бесхребетный.       Крайняя степень презрения доползает до середины горла. От этого становится жутко и весело. Опьянение злостью. Вот и чудесно. Вот и хорошо. Это не Курица, Людмила Ивановна, с воплями о худшем классе и пахнущей старческой гнилью улыбкой для него, гордости класса. Отвратительно, как и это жалкое зрелище. — Да.       Кабинет с белым столом какого-то древне-девяностого образца. Компьютер на нём такой же. В экране отражается прыщик цвета сгущённого молока. На сей раз, не у Тима. Мерзость вдвойне. — Значит… Сначала придётся написать тест, не такой уж и большой, две страницы… Только для проверки уровня.       Тиму этот забитый молодой человек кажется безмерно жалким. Но не таким, которого хочется приласкать и поднять до своего уровня, а наоборот, утопить в грязи. Ручка вгрызается в белизну листа. Идеально покрывает его лиловостбю чернил, как синяками, так, что от остервенения уголок глаза Тима, там, где ноготь раздражал до красноты сосудик, наливается кровью раньше, чем его касается палец.       Вот так, блять, сука… Нахуй это… Пидорас очковый.       Ещё немного и от гнева Тим начнёт издавать звуки мелкой, обозлившейся псины.       Ещё чуть-чуть.       Полёв выскальзывает за дверь. Руки дрожат. Стены толстые. Не услышит это маленькое чудовище с безличными глазами. Номер. Со зловещей цифрой тринадцать. Успел разглядеть, как быстро Тим выполняет каждый номер, абсолютно правильно, но… — Алло?       Отходит ещё глубже, пока Тим пляшет, как безумный, на листке бумаги. — Леонид… Простите, отчество… А. Да. Нет… Нет, грамотность прямо врождённая, но…       Из бесцветных глаз слёзы катятся крупно. Тут же раздражая белки. И делая лицо совершенно бестолково-плаксивым. — Обматерил, и… Так спокойно. Я не знаю, что… Никогда не приходилось.       В трубке ожесточённо молчат. — Не знаю, что делать, — Николай шумно вздыхает. И добавляет. Тихо-тихо. — Папочка, приезжай… Пожалуйста.       Последняя корявая строчка. Идеально, мать его, так, что не прикопается никто. Так бы и сунул этому недоделанному полупетушку в плаксивую рожу.       Тим не понимает, откуда это. Не понимает, почему стал совсем, как типичные бунтарки в классах, которые разве что забористую траву в школьных коридорах не курят.       Барон приезжает быстро. На удивление. Дверь открывает, не стучась. Заходит сам. Трёх приглашений и не нужно. К своим идёт.       С далёким стуком сердце проваливается в желудок, обмоченное в кислоте, продолжает дрожать и биться.       На пороге Полёв обхватывает плечи двумя руками. — Леонид… — слёзы бегут в куртку.       Барон показывает зубы и рога. Только в своих мыслях. — Где этот… — Там!       Барон убирает налипшие на мокрые глаза белёсые волосы. Вроде уже за двадцать. А как ребёнок. Целует осторожно. Мягко. Так, что «Nikolas» готов растаять от счастья.       Свет в кабинете показывает сложенную на части фигурку. — Здесь в задании формули… — Тим говорит, поначалу не поднимая глаз. А потом натыкается на чёрные очки. Становится страшно.       Он не думал, что сказал это вслух. — Дома поговорим.       Барон одной рукой гладит по плечу слабого учителя. Другой подзывает ближе Тима. Который кипит кислотой снова. Одному сегодня будет спать спокойно, зная, что он, в какой-то мере отомщён. А другой спать не будет.       Не заслужил он спать спокойно…