Весна

      От летящего прямо в обнаженный живот острого каблука, увернуться получается, только пожертвовав и без того многострадальными коленями. — Натягивай это на себя, сучонок, натягивай!       Барон рычит. Прямо рычит, едва ли не пробивая рогами потолок. — Натягивай, или натянут тебя!       Тим уже откровенно глотает слёзы. Света он за этот день практически не видел, оказавшись запертым в тесной подсобке, где удушающе пахло стиральным порошком и ополаскивателем — выведенный, наконец, в мир, откуда солнце уже ушло, а огни фонарей заполонили улицы, мир, где он ехал в лимузине, только не на свой триумф, а, скорее, на казнь, потому что… — И у каждого в толщину, по семь сантиметров, от твоей маленькой жопы не останется ничего, только мясо, после двенадцати человек, посмотрю, как тебя растрахают до состояния фарша.       Слёзы катятся по щекам. Тим повизгивает и натягивает на себя стрипы. — Ебальник накрась.       Косметичка летит, как граната. Приземляется на обтянутые чёрным бархатом колени, дрожащие, трясущиеся. Голос становится каким-то полублеющим. — Я не… — Накрась или я тебя сейчас раскрашу — мать родная не узнает!       Помада чиркает острым ножом. Щёточка туши почти что тыкает в дрожащий глаз. Пальцы скользят по бровям, из носа течёт, губы распялены крылышками сдохшей от двухдневной старости бабочки. — Молодец, сука, — барон одним рывком, не трогая ткани, прорывает мягкие плечи, дёргает за волосы, которые, в отсутствии расчёски, стали спутываться от влаги. Губы в сантиметрах от глаз. Тим жмурится, тут же распахивая глаза, которые барон в минуты ярости готов уже просто вырвать. — Лео… — голос Тима умоляющий, слабый, такой, чт раньше его стали бы душить тяжёлым пухом поцелуев. — Заткнись, блять, — удар в челюсть, она щёлкает, открывать рот становится неприятно. — Ты ещё собрался оправдываться, скотина? Не выйдет.       В глазах Тима страх. Которым барон не наслаждается. Который становится его гневом. — Ради кого я проплачивал твой ЕГЭ, ради этого? Ради тебя, бестолковой суки? Чтобы ты потом оказался и без образования, и без перспектив на жизнь, а на кой хуй ты нужен, такой тупой… Вот сейчас и посмотришь, какие они без образования — шлюхи подзаборные, и ты будешь такой же сукой, только потому что не хватает мозгов… Хотя не удивлён, всё в генах, всё от долбоёба-бати.       Лицо Тима такое, что он готов разрыдаться и упасть в ноги, лишь бы барон его простил. Руки хватают его за лицо. — И улыбайся, блять, улыбайся… Не смей даже показать, что наказан… Иначе так тебе рот разрежу — будешь ходить, как Гуинплен, ещё и без языка, которым ты вообще это ему сказал!       Из машины Тима выпихивают. На каблуках он спотыкается, держится за машину, морщится, челюсть вроде не болит, но глаза опухшие, как с весёлой ночи, сейчас будет плохо видно, в волосы будто цеплялись, да так и есть, живот превращается в кусок льда, ладонь толкает звериной подушечкой вперёд, так что Тим чуть ли не летит через голову, однако стоя на ногах, всё ещё толкаемый в спину. — Добрый вечер! — охранник под неоновой лампой кажется бестелесным привратником у дверей ада, с такой же инфернальной улыбкой, которой вторит барон, губы Тима растягиваются, как кровавая рана помады. — Добрый! — Проходите. Вы сегодня, я вижу, со спутницей…       Тим слегка хихикает. Пальцы скрещиваются, глаза умоляют, пожалуйста, пожалуйста, опусти меня, нет, нет, отвечает рука и проталкивает «спутницу» вперёд, по крутым ступенькам, хуже было только в городе у корня дельты реки, в которой бы согласился утонуть сейчас и Тим вслед за отцом, только бы не чувствовать сейчас этого кошмара. — Посиди пока тут. Наслаждайся будущей жизнью, — шипит барон и тут же растворяется в гуле, музыке, звоне и голосах. Как и не было.       Тим один. Старается шагать гордо, ровно, над головой висит мёртвый, немигающий глаз, такой, который вторит чёрной крови, пульсирующей в синих жилах. Идти ровно, идти… Ничего страшного не произойдёт, он ведь не бросит, он ведь не оставит, он будет рядом, он своего мальчика спасёт, обязательно спасёт, не знает, кому сейчас молиться, каким демонам, чтобы его услышали, душу что-ли за спасение перезаложить, только в этом гуле разве разберут они, разве вытянут из этого дна, ещё и не элитного… — Какая красавица к нам пожаловала, ух!.. — Жорженька-а-а… Это прямо подарок.       Под локоть норовят схватить липкие пальцы. Какой-то вылизанный, начиная с головы мужчина, в ушах нет живого места от железа, кожаные ремни… Рядом тощий толстяк — жилистое лицо и жирные ляжки, где-то маячит ещё один, как смесь обоих, в нос лезет какой-то отвратительный парфюм, или это запах гнили с плоских переносиц и изъязвлённых губ, Тим стоит, улыбаясь уже подобно тому самому Гуинплену, только без разрезанного рта. — З-здравствуйте… — Стеснительная какая… К нам, к нам, за столик, вот сюда…       Тим слегка покачивается. Так за зиму и не смог ходить нормально, кто-то берёт опять за локоть, холодный и мокрый, запах пота, спирта, кожи, чего угодно, но не его, так пахнет страх и мерзость, так ощущается страшный сон в одиночестве. — И как нашу барышню зовут? — любопытствует вылизанный и придвигает локтем бокал с пузырьками.       Имя, имя, имя, любое имя, хоть какое, женское, да, если быть, то с самого начала… — Алла, — Тим улыбается, как вымазанный по лицу суперклеем. — Алла, Алла, это прекрасно, это очень хорошо, это чудесно…       И на губах застывает шампанское, Тим знает что сейчас и конец ему придёт от игристого, но пьёт, смело, залпом, под аплодисменты трёх извращенцев, которые, он знает, хотят его плоть, как людоеды, только сожрут они изнутри.       Голова будто сейчас разорвётся атомным реактором, от нейрона до всего этого мозга, а в ушах шёпот, шепот, шепот… — Аллочка, вот что, вижу, ты пришёл за тем же что и мы, так давай, сейчас, тут есть комнатки, ну мы и… Ты же знал, ну!..       Надо бежать. Ползти, еле как, передвигая длинные для него ножки, хоть на четвереньках, хоть как, только бы уйти отсюда, пропасть, исчезнуть… — Пойду, попудрю носик! — Тим пискает, как раненый щегол, уносясь, сам не зная, с какой грацией, на каблуках в заведение с аргоновой буквой «М». Хорошая барышня. Прямо идеальная.       Вталкивается в синий свет, захлопывает за собой и так ненадёжную дверцу, слышит низкий, пьяный хрип. — О… Х-ха-рош-ший какой… Ну иди сюда.       За дверью, сука притаился. — Нет! Не…       Тим заезжает кулаком по жирной харе «медведя», голого до пояса и покрытого шерстью, в этой солярисной синеве, чёрно-бурой. Рука его ползёт по краю юбки, задирает на миг… — Ай! Отпусти, бля!       Тим залепливает в клочковатую лысину снова, рвётся к кабинке, почти стукает неудачливого любовника по щеке и захлопывает дверцу, дёргая в петелька шпингалет. — Это ч-чё… Это куда! А ну, ко мне, цыпочка…       Ломится, как настоящий медведь. Тим бегает глазами по кабинке, ведро с бумажками, белый унитаз, ближе по цвету к гжели, крохотная полочка, крючки, внизу просвет, причём ощутимый, если этот бухой в хлам боров захочет — он и протиснуться сможет, не весь, но сможет, дверь уже дёргается, шпингалет шатается, а двери тут хлипкие…       Тим буквально падает на пол, протягивая ноги в ставших грязного цвета стрипах, по полу, заплёванному, пыльному, в бархате и тонкой коже проползает в соседнюю, стоит минуты две… Ещё ломится в ту. Лучше отползти. Внутри всё колет, режет, жжёт так, что хочется упасть тут, между перегородок и завыть волком, только странно тянет в ногах и руках, глаза не смотрят, страшно, хочется на волю, наружу, он превращается в дикого зверя, которого поймали охотники и хотят снять шкуру, в соседней кабинке так же слышно, дыхание в ушах отдаётся бесконечным эхом.        Места внизу много, шаги этого любителя молодой наживы отдаются эхом, если он опустит взгляд — увидит ноги, нет, этого допустить нельзя, но перегородки наверху почти до потолка, просвет наверху сантиметров в тридцать, даже при большом желании он туда не заглянет, только нужно забраться повыше…       Одна нога становится на тонкий, режущий край, руки липко хватают пластик перегородок, Тим тяжело цедит синеву воздуха сквозь зубы, рот, кажется, сейчас окажется опален огнём, вторая нога, движется медленно, осторожно, как танцуя, слишком медленно, слишком далеко стены, а ноги, ноги подкашиваются сами, одна из которых хрустом и криком выливается из обнажённого горла.       Тим падает, стукаясь головой об перегородку, правую ногу пронзает адская боль, такая, что даже подтянуть её к себе нельзя, не говоря уже о том, чтобы подтянуться на унитаз и сесть на бачок, чтобы его не было видно, из горла рвётся вздох, да, его услышали, спасения нет, вот он, кряхтит, дёргает то одну, то другую двери, живот мешает пригибаться ниже, хотя видно и так, та нога, которая не шевелится, ещё и выгнута в какой-то неправильный угол, противоположный сгибу, Тим чувствует, как лицо его становится мокрым от слёз, всё-же кричит, плачет, изгибая кадык, который не заметили, царапая коготками платье, потеряв все мысли, став совершенно безумным, с каждой минутой хуже и хуже…       Снаружи слышится рваная ругань, шум, топот тяжёлых сапог, хрип этого самого медведя, удар о что-то мягкое, Тим слегка поджимает сломанную ногу, но синева в глазах перерастает в черноту, на миг, на другой, глаза распахиваются страшным усилием, таким, что Тим сейчас похож на стеклянноглазое чучело, однако, дёргаясь, как червяк на крючке при дуновении ветра от распахнутой двери. — Вот он! — Чёрт, вроде живой. — Этот пидор его не… — Да не!       Чёрные люди, чёрные руки, очки… Вот они, охранники, пришли по его душу, Тим сучит здоровой ногой… — Тим, ёб твою за ногу мать! — голос наверху пронзает голову болью. Перед лицом шевелиться усики. Валерий. Это он. Не Лео, но…       Голос и язык не слушаются. Как отрезали язык и вырвали связки, голос наверху орёт про закрытый вход, куда-то тянут… На улице холодно, под ногами хрустит снег, но это не ноги Тима, это чьи-то другие, скорая, крики в трубку адрес, адрес… Руки такие близкие. И будто чужие.       Куда-то несётся, это Тим понимает уже только в бешеной тряске, пока его лицо обтирают влагой, каждый изгиб, каждую щёлочку в ранних морщинках, голоса о мальчике или девочке, да, мальчике весёлом, который подвыпил и сломал к чертям ногу, да, сложный перелом, операция, из горла вылезает только что-то похожее на «Помоги мне», в ушах мотив танго, в ноге боль, каблуков нет, над ним чёрные тени, вниз, давят, душат маленькую грудь, стиснутую платьем, рядом врач и ещё люди, люди… Тим их видит и чувствует мало, только наверху свет… В котором сознание уходит от него окончательно…