Весна

      В темноте прекрасно видно. Особенно если не делать видеть ничего, но окружающие образы лезут в глаза так, что хочется просто скрыться от них, пропасть куда угодно — только не чувствовать их.       За окном ночь подходит к концу, но света нет. Он будет ещё не скоро, ночи длинные, тяжёлые… Особенно это.       Не был он пьян. Совсем не был, от одного бокала с шампанским никогда не опьянеть ему, это те ублюдки, последние сволочи мира тех, кто предпочитает женщине мужчину, ему подсыпали снотворное… А в скорой подумали, что просто пьяный, или это сам барон так захотел им показать, ибо нормальный человек не нарядится в женское, ещё и с макияжем, который он протёр… Того «медведя» увезли, а завтра… Завтра он будет болтаться на своих же кишках, а потом окажетсч растворён в ванне с кислотой и слит в выгребную яму…       В темноте, в мёртвом стекле отражаются зубы. Врач вроде не сказал ничего, ни о странной внешности, ни о том, откуда упал… Тиму не повезло. Проснулся, чтобы снова вырубиться, и как раз в тот момент, когда…       Удар кулака разбивает стакан просто в дребезги, в стеклянную пыль, которая лежит на столе бриллиантовым слоем… Часть её заехала под кожу. Это больно. Вызывает только мучительный оскал. А плевать. Будет без стакана. Это раньше думал, откуда пить, это сейчас уже не важно, кто смотрит…       Его прооперировали, да, быстро, да, дали сразу забрать домой, даже неотошедшего от наркоза, с головой, запрокинутой на бархатно-измазанную в остатках мочи и пыли с пола спину, с обнажёнными белками, уродливого сейчас, как жертва экзорцизма. Его вина? Его. Лео вина? И Лео тоже. Его, ненавидящего в беспричинной ярости непонятно кого, всех, кто не остановил, кто не прибил ту сволочь сразу, да и его самого, подставляющего раз за разом и ноющего, как маленькая сука и падающего в ножки…       А он звал. Звал его этот сучонок, звало его маленькое дерьмо, которое хоть в центре города заколоть — никто не пожалеет. Звал. А он услышал?       Не повезло очнуться. Когда седобородый старец-знахарь современности заявил, что останется хромым, сам бы Тим этому, наверное, не сильно бы огорчился, но Лео…       Зубы стискиваются. И он хочет просто раствориться в желтоватой горечи. Без закусок. Лишние только калории и разбавление нужного ему спирта.       Внутри обжигает. И болит. Левое плечо, правое плечо, на одном сидит он сам, какой-то геймановский Гавриил, качает головой, тихо шепчет голосом Валерия, который оказался у того клуба, будь он проклят и снесён с лица земли вместе с его завсегдатаями трижды, шепчет о том, что не надо было этого делать, нелтзя так поступать с ним, видишь, слабый мальчик, не совсем здоров, и так всю зиму вместе с тобой промучился, так что ты теперь с ним творишь, падла ты бессердечная, а на другой сидит он сам, как обычно, и отбивает атаки самого себя, это ничего, это воспитание, я поучить его хотел, а что дальше меня не ебёт, жив и ладно, куда эта тварь денется, не сдохнет, а если и сдохнет, то…       Барон с рыком впивается в гусиную шею бутылки. Глотает в себя белое, а что потом, а потом неизвестно что, повышаем градус, да, сейчас мартини, дальше водка… Быстрее пьёшь, быстрее опьянеешь…       Только не принимает. Не принимает мозг так, чтобы опьянеть сразу, нужно ещё, ещё, ещё, сильнее, так, чтобы у нормального человека уже началось сильнейшее отравление, а ему… А его только мучит жажда. На ум приходят только глаза, огромные, залитые слезами, прозрачного цвета серой озёрной воды, покрытой ряской и солнцем, глаза, которые его любили… А теперь он его возненавидит, это точно, обещал же себе, клялся, говорил и ему, что больше так не поступит… А всё равно. Всё равно поступил.       В ушах вопит Валерий, где, где ты его оставил, блять, ты чего, ты вообще нормальный, да только он ли это кричит, или воспалённый мозг, до которого не дотронуться рукой, который начинает превращаться в горячий уголь и взрывать череп, мало, мало, даже виски мало, внутри разгорается огонь восьмого круга, Лео откидывает бутылку в сторону, что-то падает на ковёр, не разбивается, один, пока остальные без сознания или спят, один, потому что приблизиться к нему нельзя, да, рабы хозяев в таких случаях не трогают, потому что трогать его сейчас — как манцинеллу, покрываться нарывами никому не охота.       Хочется кричать и разгонять волны своим криком, есть спасение, есть чудесный порошок, в рот, в нос, пусть залепит, как песок, пусть… Чтобы только завалиться прямо на стол, как мёртвый, как самый беспробудный и горький пьяница… Только не чувствовать. Только бы исчезнуть.       Утро тёмное. Только где-то в окне светлеет в одном месте, далеко на горизонте. Голова кажется сложенной из осколков чашей. Наполненной кипятком. Когти царапают стол. Останутся следы. Тошнотворные полосы, как на собственной черепушечной серости. На часах 07:03. Хорошо, что не сорок. Лео встаёт. Готов сесть обратно. Дерьмо по сравнению с его состоянием, просто компот. Дурацкая фраза. Со вчерашнего вечера так и не переоделся. Как был в мятом, которое, однако, сидит всё так же безукоризненно, так и остался. Разорвать бы когтями тряпки. Разбил бы столешницу. Но пока держится. Пока ещё крепится.       Но не получается.       Валерий. В такой же мятой пижаме, только у барона это «прилёг», а у него это «Как из жопы». Лицо встревоженное. Испуганное. Сейчас бы обнять его, но… — Лёнь… — он идёт ближе. Брови сведены, рот открыт, как у ребёнка.       Вместо того, чтобы погладить, кулак смазанно проходит по его щеке и ударяется в стену. Секретарь с повышением охает. Оседает. — Отъебись.       А он не отъебётся. Откашливает воздух из лёгких, попавший туда по ошибке. — У Тима температура. И в себя пока не пришёл… — Отъебись, я сказал.       Барон идёт широкими шагами. Губы кривятся. Сейчас бы он побежал к Тому, расцеловал бы всё до последней ссадинки от ночного ужаса… Но только идёт к двери, забыв портфель, долго злобно выругиваясь, пока Валерий пробует языком рану на щеке. — Останься. Пожалуйста.       Барон оборачивается. Глаза его кажутся кострами. — От. Е. Бись.       Дверь захлопывается нарочито громко, так, чтобы слышали, чтобы видели… Чтобы знали, что он уходит. На сколько? Неизвестно. Куда? Скорее тоже.       «Феррари» будто специально заводится на раз-два, прыжок за руль, дверь, газ… И едет прочь. Куда угодно, даже знает куда, по сумрачному, мечущемуся в мрачной заре городу, быстрее, куда угодно, так, чтобы под шинами проплавился асфальт, чтобы ветер закружил резиновую пыль, бросил её в гудки, потому что летит уже за сто километров, потому что давит газ до упора, потому что глаза мокнут и текут кислотным дождем на руки, на плечи, потому что понимает, что рана эта не заживёт, потому что сам это сделал с ними, потому что… Потому что несправедливо. Сердца у обоих не каменные. А ощущение, что искололи тупыми ножами.       Нео останавливают менты, едет, едет так, что ветер разбивается стеклом, газ, бордюры, другие машины, едет, не чтобы разбиться потому что не поможет… Где то падает в такую же черноту кровь из вен в капилляры. По сломанной ноге.        И виновника барон видит. Но только не себя.       Клуб оцеплён, его «дядьки» на каждом шагу, отдают честь, выглядят, как послушные доберманы, не они нужны, не они, а проход в клуб дальше, не куда угодно, а туда, где скованы в одну цепь те трое, ещё и тот вчерашний пьяный. Смотрит на них сверху. Зубы скрипят. Сейчас. Сейчас растерзает каждого, разными способами, только за то, что хотели попользоваться невинным тельцем, одного охране, да, того тощего и молодого, пузатого пусть хоть живьём эти послушные доберманы сожрут, Тиму скажет, что повесились, третьего… А третьего уже подносят в состоянии кубка с алой влагой, лохматая башка собаки, треплет, слышит урчание, видит виляющий хвост, ощущения мерзковатые, опустошённый кубок летит на пол, царский жест, не хватает только посоха, которым он сейчас бы размозжил кому-то ногу.       Рваный, покрытый щетиной, опухший… Омерзительный. Такой, что похмельная слабость в руках тут же пропадает. Глаза зажигаются. И в этот миг всё исчезает…       Кровь на одежде, на руках, на ногах, на потолке, на высокой, прочной перекладине — тело, испанский галстук, петля из кровавых, опустошённых со страху внутренностей, висящих пустыми шкурками из живота, который капает растерзанной зубами плотью.       Какая гадость. Радует одно, скоро он исчезнет.       Так и выходит, окровавленный, покрытый чем-то липким, берётся за идеальный руль, снова газ, снова влага, бегущая по лицу… Сам не знает, отчего стискивает зубы, обгоняет шашечкой одного, второго, слышит, как его шлют к нему же самому, слышит, как где-то далеко стонет приходящий в себя мальчишка, слышит, но не хочет откликаться. Хочет гнать так хоть до глуши страны или до конца света, хоть куда… Сбегает. Просто как трус, как крыса. Заболеют все трое, это и так уже понятно, только… Только ни один не будет понимать его. К чёрту. К чёрту все понимания. Радио молчит, но кажется, что в ушах скрипит голос об…       В глазах стоит туман. От слёз. Ангелочки, васильки… Только воли нет.       На работу не поедет. Не может Управляющий есть. Вот пусть он и отчитывается.       Знакомый дом, дверь, шаги быстрые и рваные, заходит, стучит в дверь, прямо кулаком, глазком, придурок, не обзавёлся, приглашение, значит, требуется… — Кто? — Открывай.       Дверь сначала становится щелочкой, потом шире, шире, шире… Да уж. Зрелище Лео в крови и с дикими глазами то ещё… — Ты!       Руки «Николя» тут же обхватывают сильную и крепкую шею. — Я. Дай пройду.       Слова застывают в горле и теряются. — Что с тобой случилось?       Тихо. Как мямля. — Всё сложно. И со своими посрался…       Без всяких предисловий пробка от бутылки слетает в оторванный плинтус. — Пей со мной. Сейчас же. — Лео, но… — Пей со мной.       Ни гармони, ни борделя. Только пьяные, распахнутые в бреду глаза. Только желание забыть. — Послушай, ты что-то… — Молчи, молчи… Пожалуйста. Давай себя сюда. — Лео, — Николя упирается в его грудь. — Тише. Пожалуйста.       Когти скользят по внутреннему шву, по поджатым органам, по твердеющим мышцам… По самым слабым частям. — Чёрт… Прошу тебя…       Пальцы вторгаются внутрь даже без смазки, стоять становится тяжело, воздух из лёгких выбивает, как кулаком. Барон пьянеет. — Раздевайся.       А о четырёх душах в лезвии ножа, вонзённом рядом с сердцем города, никто в этот день даже не вспомнит…