Любовный напиток

      Покинутая всем миром цыганка неподвижно сидела в углу холодной темницы, закованная в кандалы, боясь пошевелиться. От легкого, случайного соприкосновения со ржавым металлом раны жгли невыносимо адски. Вдобавок Эсмеральда приняла невполне удобную позу: нельзя делать так, чтобы запястья опирались о кандалы, но при этом нужно было изловчиться и устроиться так, чтобы тело не затекло, иначе, дернувшись, цыганка сильно пожалеет об этом, поэтому ей пришлось пойти на этот компромисс. Наступал такой момент, когда слезы уже были выплаканы, а в душе осталась лишь затаенная злоба на этих солдат-недоумков, которые вцепились в нее так, что она потеряла сознание от боли и очнулась уже здесь. Впрочем, может, это и к лучшему.       Обреченно вздохнув, Эсмеральда принялась мечтать о том, что было, если бы среди стражи оказался тот капитан, что спас ее в соборе. Неужели он бы не помог ей и на сей раз?       Пустые мысли.       Она в который раз лизнула левый уголок губ, во рту почувствовался гадкий металлический привкус, хотя кровь в том месте давно запеклась. "Господи, -- подумала она, -- Отчего все медлят, почему меня скорее не прикончат и держат тут кормить крыс?".       Эсмеральда собиралась духом, чтобы медленно и как можно безболезненно переменить позу, морально готовясь к новой вспышке боли, но тут послышался тяжелый, протяжный скрип открывавшейся двери, за которой показался свет, а мгновением позже раздались не менее тяжелые шаги, от которых несчастная инстинктивно сжалась.       "Час от часу не легче, -- пронеслось у нее в голове, -- Судья Фролло!".       -- Ты думала, что смогла бы меня провести? -- раздался вкрадчивый, бархатный, низкий голос судьи. Чувствовалось, что он вовсю ликовал и пришел поиздеваться над ней, -- Как бы не так.       -- Мне почти удалось это, -- буркнула себе под нос цыганка, склонив голову так, чтобы густые волосы спрятали ее лицо.       -- Тогда почему ты здесь?       В ее голосе послышалось нескрываемое раздражение:       -- Так совпали звезды.       Фролло торжествующе усмехнулся, меряя шагами темницу. Но одного унижения ему оказалось мало, почему она не сверлит его прожигающим насквозь от ненависти взглядом своих прекрасных глаз? Он подошел ближе и, опустив фонарь недалеко от цыганки, чтобы вволю насладиться ее реакцией, резко схватил ее за волосы другой рукой, оскалив зубы, заставляя несчастную поднять голову. В ответ раздался такой душераздирающий, пронзительный женский крик, что даже сам судья, повидавший на своем веку сотни изощренных пыток, содрогнувшись, отпустил ее. Будто десятки раскаленных в огне копий одновременно пронзили его сердце.       -- Что это?.. -- в ужасе прошептал Фролло, вглядываясь в искаженное от нечеловеческих мук лицо, -- Тебя пытали?       -- Нет, -- с усилием сказала она, задыхаясь от спровоцированных болью слез, лившихся в три ручья.       Меньше всего на свете Эсмеральда хотела предстать в слезах перед этим мерзавцем, в груди поднялась волна возмущения и жгучей, испепеляющей ненависти к судье. Как она вообще могла приблизиться к этому человеку на празднике?!       Пока цыганка со вздымавшейся грудью, тяжело дыша, пыталась вновь прийти в себя от пережитой боли, судья, холодея от пронизающего до мозга костей ужаса, при помощи света от фонаря, нахмурившись, осматривал ее стройное, гибкое тело, словно раны, синяки и ссадины на нем не давали ему покоя. Это и в самом деле было так. Глядя на ее обезображенные руки и подбитые губы, Фролло отказывался поверить в происходящее. Он не думал, словно до конца не веря в земное происхождение прекрасной чужестранки, что ее совершенное и такое желанное тело могло подвергнуться столь жутким травмам, будто он имел дело не с живой девушкой, у которой были точно такие же человеческие потребности в тепле, пище, воде и безопасности, которая так же, как и он, могла испытывать боль и обычные, земные чувства, но с тем зловещим, абстрактным призраком из камина, желавшим навек погубить его бессмертную душу. Но, не смотря на подобное столь сильное потрясение, Фролло выпрямился, взяв себя в руки под непроницаемой маской.       -- Кто это сделал? -- отчеканивая каждое слово, жестким, нетерпящим уходов от ответа, голосом проговорил он. Страшно было бы представить судьбу виновного в побоях смуглянки после подобного тона.       -- Неудачно упала, Ваша честь, -- невесело ответила она.       Фролло презрительно поджал губы.       -- Протяни руки.       -- Что?       -- Я сказал протяни руки, -- достав связку ключей, он присел подле несчастной, -- Я сниму кандалы.       -- С чего бы такая милость? -- недобро усмехнулась она, однако, выполнила просьбу, -- Что Вы собираетесь сделать?       -- Я отведу тебя наверх, чтобы оказать помощь и вылечить эти ужасные раны.       -- Это еще зачем? Вы ведь все равно не сегодня-завтра намерены меня казнить, так к чему эти хлопоты?       Готовясь к боли от неизбежного соприкосновения с кандалами, Эсмеральда закусила губы, чтобы не закричать: еще один повод для самоутверждения судьи за свой счет она давать не намерена. Фролло приблизился к ней, найдя нужный ключ.       -- С чего ты решила, что я непременно должен тебя казнить?       --- Вы поступаете как с каждым из моего народа, -- гордая цыганка так и просверливала его взглядом зеленых глаз.       Он с осторожностью медленно освободил ее руки, от их вида у него дрожь пробежала по спине: неужели она провела весь день в таком положении?! Почему никто и словом не заикнулся об ее состоянии? Его так и трясло от злости и бессилия, кажется, последнее он испытал в жизни впервые. Фролло действовал настолько деликатно, что цыганка пару раз немного пошипела, пока тот открывал замок, не более.       -- Но Вы не ответили, -- напомнила она, -- Так зачем Вам это нужно?       -- А затем, чтобы ты своим видом не срамила парижскую армию. Стража, упекая тебя за решетку, выполняла свое дело, приказа доводить подсудимую до такого состояния не было. Мне вовсе не нужна подмоченная репутация моей армии и лишние гадкие сплетни среди горожан.       -- Ах вот оно в чем дело! А я-то думала, что великий и ужасный судья, наконец, снизошел до бед простой цыганки и просто по-человечески хотел ей помочь.       Фролло поразился, что в таком состоянии она еще способна дерзить и язвить, не смотря на то, что он вообще-то собирается помочь ей. Неужели та ненависть, внушаемая им, сильнее чувства самосохранения или той же самой благодарности? Он смерил ее мрачным взглядом.       -- Приподними подол.       В прекрасных глазах мелькнуло непонимание, судья был готов покляться, что он разглядел в них испуг. Так вот, за кого она его принимает. Это начинало раздражать.       -- Не знаю, о чем ты там подумала, но я лишь собираюсь освободить твою ногу!       Эсмеральда фыркнула, но огололила ногу ровно настолько, насколько было необходимо, и ни на полдюйма выше. Белое, перепачканное в пыли и грязи кружево в конце подола почти касалось грубого металла, опоясывавшего тонкую кожу щиколотки. Это было жуткое зрелище, сия картина воплощала собой чудовищный контраст, словно бы кто-то -- с ужасающим непониманием того -- надругался над совершенством, обезобразив и перепачкав Мадонну в грязи. Здесь задачи действовать аккуратно и не причинить цыганке боль не было: страдало только правое колено, которое она ушибла, когда упала на каменные мостовые. Однако это обстоятельно вовсе не дало Клоду Фролло повод расслабиться, скорее наоборот. Он впервые видел ее обнаженую ножку так близко, завороженный, судья боялся даже ненароком коснуться ее кожи, будто бы та могла обжечь его. Он бы уверен, что и у самой королевы не было такой маленькой, изящной ножки, как у этой уличной плясуньи. Но и столь трогательное зрелище не могло удержать его от того, чтобы не съязвить:       -- Вчера на празднике ты оголила ножки намного выше, чем сейчас.       -- Я делала это для дела, но точно не для Вас. Если Вы забыли, то пять минут назад я и своего лица не хотела показывать Вам.       "Проклятая цыганка, -- подумал он, -- Ну держись, сейчас ты у меня попляшешь".       Приподнявшись, он протянул ей руку, однако, та, опираясь о стену, упрямо пробовала встать сама, но ноющая боль в колене мешала ей. Фролло хотел было подхватить цыганку за талию, но боялся, что сделает только хуже, кто знает, сколько еще ушибов скрывается под ее корсетом? Судья опустил руку, вовсе не такой он представлял их встречу. Но поддаваться унынию было еще рано.       -- Ты можешь идти?       -- Кажется, да. Я прошла какую-то часть пути, прежде чем меня схватила Ваша стража.       "Надо будет как следует допросить этих недоумков, где это случилось и каким образом она могла получить эти травмы, -- вихрем пронеслось у него в голове, пока он выпускал ее из темницы, стоя у массивной двери, -- Она лжет, это ясно. Здесь что-то нечисто и я разберусь, что".       Эсмеральде, привыкнув к свету фонаря в темнице, не составило труда сразу сориентироваться в пространстве. Шла она вполне себе сносно, лишь немного прихрамывая, однако, ее азарт тут же сник, когда она узнала от судьи, что им придется подняться по лестнице, притом, что они еле выбрались из подземелья, а в перспективе стояла задача добраться до второго этажа дворца правосудия.       -- Я могу донести тебя на руках, -- ядовито ухмыльнулся он, поровнявшись с ней и важно выпрямившись.       -- Вот еще! -- огрызнулась та, -- Лучше бы меня там сожрали крысы.       -- Тогда опирайся хотя бы на мою руку, это все же лучше, чем стены.