Любовный напиток

      Сам не свой, Клод Фролло подхватил обмякшую девушку на руки и отнес в свои покои. Судья все еще думал, что тот шарлатан его одурачил и подсунул подделку, вот только теперь, чувствуя, как тело цыганки похолодело, он опасался, что ему дали быстродействующий яд. Сердце судьи готово было выпрыгнуть из груди при одной только этой мысли.       Он бережно уложил Эсмеральду в свою постель, с беспокойством глядя в ее побледневшее личико, и, вспомнив слова торгаша о том, что им никто не должен помешать, кинулся с бешенным пульсом закрывать двери на засов. Откинув назад выбившуюся из прически седую прядь, он сел на край подле Эсмеральды и в холодном поту стал ждать, сам не зная, что. Цыганка, казалось, и не дышала вовсе. Тревога внутри все нарастала.       -- Чертов торгаш, -- процедил судья сквозь зубы, -- Он мне за все ответит!       Фролло достал флакон и ему показалось, что она выпила чуть меньше половины, впрочем, точно определить в эту минуту на глаз он не мог. Послышался слабый стон. С невероятным чувством облегчения убрав зелье, судья взглянул на нее: Эсмеральда действительно очнулась и протягивала ему вялую руку.       -- Ты не представляешь, насколько я счастлив, что ты проснулась, дорогая, -- прошептал он, покрывая нежными поцелуями ее хрупкую, смуглую ручку, словно извиняясь за ту грубость и все резкие слова, сказанные им в темнице.       У девушки загорелись глаза, она быстрым, резвым движением приподнялась и, высвободившись от его горячих поцелуев, трогательно обвела руками шею судьи, тот, глядя на нее, как завороженный, обнял ее за талию так легко и есрественно, будто всегда это делал, но вдруг дернулся, опомнившись.       -- О, прости, я совсем забыл о твоих ушибах!       Та, словно удивленный ребенок, посмотрела на него, подняв брови:       -- Ушибы? Какие ушибы? Я ничего не чувствую.       -- Совсем ничего? -- тот нахмурился, -- Но твои руки...       Он провел подушечками пальцев по длинному рукаву ее платья и настороженно следил за реакцией.       -- Ничего не происходит, -- хихикнула она, снова потянувшись к нему.       -- Я не обманываю, вот, -- он обнажил предплечие ее руки, -- Вот же синяки и ссадины.       "Этот дурман особого свойства, -- прозвучали в памяти слова торгаша, -- Он действует деликатно, не притупляя чувства, а заставляя обостряться одно из них". Видимо, тот немного ошибся: эликсир, работая как обезболивающее, заглушает в человеке своим действием все, кроме так называемых бабочек в животе. "Что ж, любопытно, -- заключил судья, -- Но, боюсь, в таком случае она мне вряд ли расскажет, что с ней приключилось".       И точно. Эсмеральда мельком посмотрела на свою руку с полным безразличием и, положив голову на его плечо, взглянула ему прямо в глаза, словно пустяки, о которых он говорит, отвлекают ее от нечто действительно важного.       -- Какое мне до них дело?       -- Я лишь не хочу причинять тебе боль, радость моя, -- сказал он, прижав ее к себе, -- Скажи мне, ты точно ничего не чувствуешь?       Та с игривой улыбкой покачала головой:       -- Я чувствую только одно: свою безграничную любовь к тебе.       Он впился в ее губы с таким жадным, ненасытным рвением, что, казалось, мог вытянуть поцелуем всю душу, сжимая цыганку в крепких объятьях, та будто этого и ждала. Судья млел от нежности, с которой ласковые руки Эсмеральды гладили его по спине, это заводило все больше. И вот из головы уже напрочь вылетела та причина, по которой он дал ей напиток, раз все складывается настолько радужно, правда может и подождать.       -- Я люблю тебя, -- шептал он в исступлении, -- Я все для тебя сделаю, душа моя, только оставайся такой всегда.       Клод Фролло нехотя оторвался от нее и, уложив ее, как ребенка, принялся раздеваться. Судорожно снимая с себя мантию, он решил, что раз уж снизошла на него подобная благодать и нет более причин для церемоний, то надо воспользоваться этим сполна, пока обычно дерзкая, строптивая цыганка сейчас так благосклонна к нему.       Если бы перед ним в ту минуту была настоящая Эсмеральда, она сильно поразилась тому, насколько изменился судья, у него даже лицо стало иное, более расслабленное, как у человека, выбравшегося из оков рамок и приличий, который, наконец, обрел свободу и стал самим собой. Она бы сказала, что у него заметно поубавились морщины и он словно помолодел в облике возлюбленного. Да и сами слуги, что были при нем столько лет, вряд ли узнали сейчас, будь у них них такая возможность, своего вечно хмурого и сурового господина. Но для той, что находилась сейчас в его покоях и смотрела на него с нескрываемым обожанием, не было никакой разницы, Фролло в любом виде казался бы ей совершенством, таково уж было действие коварного любовного напитка.       Опьяненный страстью судья, затрепетав от ее взгляда, улегся рядом с ней и, не теряя времени, принялся покрывать жаркими, хаотичными поцелуями ее лицо, шею и плечи, оголяя последние. Она негромко радостно смеялась приятным, журчащим девичьем смехом: Фролло ненароком щекотал своими бурными, неуемными ласками нежную кожу прекрасной цыганки. В ее облике не было ни грамма тривиальной похоти, в нем сквозили лишь очаровательная непосредственность и безусловная любовь юной девы, полная гармонии и невинности. Задрав подол ее платья, он с трудом отстранился, чтобы осмотреть ее больное колено.       -- Ты точно не помнишь, как с тобой это произошло, радость моя? -- спросил он, тяжело дыша.       -- Ты снова отвлекаешься!       В ее голосе послышались обидчивые нотки, Клод посмотрел на нее: та и вправду комично нахмурилась, надув губки.       -- Ну-ну, не сердись, -- нежно проговорил он, умиляясь и снимая с нее платье.       Цыганка радостно хихикнула и вскоре они вдвоем скрылись из виду под белоснежным одеялом.