Любовный напиток

      Как нетрудно догадаться, во дворце правосудия тоже начался переполох, правда, гораздо раньше, чем в соборе, и, к тому же, по той же самой причине: цыганка.       После того злополучного обеда, на который не явилась Эсмеральда, вся прислуга и стража Фролло ходили по ниточке. Всем сразу стало очевидно, что цыганке кто-то помог сбежать, сама бы она вряд ли нашла тот выход, где не сторожили бы солдаты, и так вышло, что каждый подозревал другого, с ужасом ожидая, какой яростный гнев Фролло выльется на их несчастные головы.       Сокрушенный сей новостью судья не помнил толком, кто сообщил ему весть о побеге, он был весь обеспокоен ее безопасностью, ибо преступник все еще не пойман, но теперь Фролло был без понятия, где найти еще и цыганку. Девчонка изворотлива, умна и осторожна, так что это будет непросто, вряд ли сразу она пустится плясать на многолюдных площадях. Обхватив взъерошенную голову руками в кабинете, он мучительно пытался сообразить, с чего начать поиски.       Прислуга словно взбесилась: каждый "по секрету" шел к хозяину сообщить "нечто важное"  и, как правило, выдавал другого, дескать, "это совершенно точно он причастен к побегу негодницы, непременно присмотритесь". Но Фролло в первые же дни устал от подобных интриг рассорившихся между собой слуг в пух и прах. Он то опрашивал каждого по-отдельности, то собирал всех в кучу -- без толку.       В какой-то момент удача судье все же улыбнулась и он окольными путями выяснил о причастности Луи, но это не дало ровным счетом ничего.       -- Идиот, она теперь в опасности и все из-за тебя! -- взревел он в отчаянии на мдадшего повара.       Беднягу так и трясло от страха, но он крепился и готов был мужественно вынести все пытки, которые ему устроит господин в качестве наказания.       -- Я понимаю, хозяин, но Вы бы слышали, как горячо она умоляла меня помочь ей, я под ее жалобным взором просто не мог отказать.       Судья медленно выдохнул, горестно пытаясь представить столь удручающую картину. Неужели он, Клод Фролло, и впрямь намного хуже того изверга, раз цыганка решила сбежать?! Он налил себе воды из графина, наполовину отпил из стакана, а оставшимся обтер лицо, чтобы хоть как-то прийти в себя. Луи с тревогой наблюдал, до какой степени господин был морально опустошен в ту тяжелую минуту.       -- Ты случайно не знаешь, куда она могла отправиться?       -- Она мне ничего не говорила, вероятнее всего, обратно в табор.       -- Да, пожалуй, так.       Как-то раз, когда он мрачно осматривал Париж верхом на коне, Клод Фролло то и дело ловил косые, недобрые взгляды бродяг, которые и без того взаимно люто ненавидели судью, теперь же к этому прибавилась и глухая, бессильная злость за неизвестную участь Эсмеральды. Даже вечный балагур Клопен угрюмо смотрел на подъезжающего всадника исподлобья, предчувствуя недоброе. Цыган как знал, что тот зачем-то остановит черного коня прямо перед ним, в то время как прочие обитатели двора чудес в большинстве своем поразбежались при появлении грозной тени жестокого судьи, Клопен же и бровью не повел.       -- Ты тут главный средь этого отребья?       -- Ну я, -- сплюнул цыган, так и оставшись сидеть на земле.       -- Что сидишь мрачнее тучи?       -- Вам лучше знать.       -- Стало быть, к вам в табор она не заявлялась?       -- Как? -- Клопен, казалось, не мог поверить, что плясунья еще жива.       -- Сбежала она, исчезла, словно иголка в стоге сена. Стало быть, не появлялась она в таборе, судя по твоему виду, ты не врешь.       Присвинув, Клопен откинул голову назад.       -- Небось, вернуть желаешь?       -- Не меньше вашего. Не к добру, когда люди будто испаряются в воздухе. Но, если все же, она объявится, то пусть знает, что преследование за ней прекращено, что она может и дальше появляться на площадях, никто и пальцем не тронет, если не нарушит покой горожан.       Цыганский барон недобро усмехнулся с хитрым прищуром:       -- С чего бы нам верить тебе, Ваша честь? Вдруг какую воду мутишь?       -- Хороший вопрос, цыган.       Судья с суровым видом пошарил в складках плаща, вынул позолоченный браслет, огнем переливающийся на солнце, и кинул Клопену прямо в руку, причем, как показалось последнему, с неохотой.       -- Это ее, -- ответил барон, рассмативая вещицу, и, уловив тонким слухом знакомый шорох, вскинул глаза на всадника, -- Звонкую монету оставь себе, не подкупишь, чай, не такие нищие.       Шли дни, Фролло почти смирился с ее уходом, кто бы мог подумать, что одна девица за столь короткий срок перевернула во взаимоотношениях его людей все верх дном? И это не считая того, какой ад творился в его собственной душе. Судья и правда почти смирился, почти. Если она решила научить его уважать свои права, границы и потребности таким грубым образом -- пожалуйста. Если, конечно, ей самой от этого станет легче, в чем Фролло лично сомневался, чувствуя, какую связь незримой, прочной нитью он создал между ними за те быстротечные дни. Он знал, что их история еще не закончена, что непременно будут и новые главы, казалось, он всем своим существом стал олицетворением кроткого, но до чего томительного и отчаянно-болезненного ожидания. Чувство собственной беспомощности было для такого человека, как судья, гораздо хуже разлуки с прекрасной цыганкой.       И вот он, в который раз после ее побега, вновь нашел в себе силы навестить приемного сына. Чаще всего Эсмеральда запиралась в келье в дни нежданных посещений судьи, обычно он приходил к Квазимодо ближе к обеду и разделял трапезу вместе с ним, реже к ужину. Как-то раз он появился внезапно, когда Эсмеральда еще находилась в компании звонаря, тогда юркой цыганке удалось спрятаться и даже подслушать их разговор, впрочем, она нашла в этом для себя мало интересного. Вот только сам судья изменился, он был соверщенно не тем высокомерным и жестоким, каким был на том роковом празднике, теперь в его голосе звучали усталость и меланхолия. С бешено колотившимся сердцем ей было жутко любопытно мельком глянуть, изменился ли он внешне, но она поборола в себе это чувство, ибо то был неоправданный риск.       Но, забравшись к Квазимодо, Фролло, к своему изумлению, не застал горбуна на месте, и, оставив корзину с провизией, отправился его искать. В последнее время судья чувствовал, что с парнем творится что-то не то, и, к тому же, у Квазимодо резко усилился аппетит. Обычно к приходу Фролло у звонаря еще оставался какой-то запас фруктов и прочих лакомств, теперь же тот съедал все подчистую. Спустившись по ступеням из башни, судья огляделся и вскоре увидел бежавшего к нему навстречу звпыхавшегося горбуна.       -- Ты где был?       -- Н-н-нигде, хозяин, я решил прогуляться.       Парень неуклюже попытался беспечно улыбнуться, судья же на это с презрением поджал губы и промолчал. Горбун окончательно растерялся и не находил себе места:       -- Мы ведь поднимемся сейчас наверх, да?       -- Ты что-то скрываешь от меня, Квазимодо?       -- Я-я-я? Ч-что Вы, нет, к-конечно!       И опять эти глупые улыбки. Судья окончательно выбесился и, пройдя мимо звонаря, отправился по тому пути серых коридоров, откуда тот вернулся. Горбун, заметив это, впал в отчаяние, чем окончательно выдал себя и, ухватившись со спины за мантию Фролло, в полном отчаянии просил не идти туда.       -- Ты кого-то укрываешь от меня, верно? -- прошипел тот сквозь зубы, одним только взглядом заставив горбуна выпустить тяжелый бархат из рук, -- Я готов чем угодно поклясться, что это окажется та цыганка, которая заступилась за тебя!       -- Хозяин, умоляю...       Что ж, пора сменить гнев на милость. Фролло почувствовал, что в эту решительную минуту шанс на встречу с ней целиком и полностью зависит от его самообладания, а, значит, следовало действовать осторожно, выверить каждую фразу, чтобы Квазимодо не беспокоился понапрасну и сам указал на дверь, где скрывается Эсмеральда. На кону стояли их дальнейшие взаимоотношения с цыганкой, игра действительно стоила свеч. Тяжело вздохнув, судья наклонился к приемному сыну и узнаваемым по недавнему времеми, уставшим голосом проговорил:       -- Все изменилось, я вовсе не желаю ей вреда. Если ты мне веришь, то просто приведи меня к ней, цыганке нечего бояться.       Фролло наблюдал, какая борьба бушевала сейчас в приемном сыне, несчастному пришлось выбирать между двумя дорогими ему людьми: кого ослушаться, а кому служить дальше. Цыганка за какой-то месяц успела занять почетное место в сердце горбуна наравне с судьей, который опекал Квазимодо двадцать лет, давал ему пищу, тепло, а также крышу над головой и выбил для звонаря столь подходящую ему по духу должность. Плечи горбуна поникли еще больше и тогда судья понял, что не хочет слышать никакого ответа относительно того, на чьей стороне звонарь собирался оказаться, оба варианта были бы для Клода Фролло одинаково ужасны. И, подчеркнуто не желая слышать ответ, судья перебил горбуна, вложив в слова всю душу:       -- Повторяю, Квазимодо, -- убеждающе говорил он проникновенным голосом, словно святой отец во время чтения проповедей, -- Я не причиню девушке никакого вреда, лишь хочу поговорить с ней. Ты можешь издалека наблюдать за мной, дверь я оставлю открытой и, если что-то пойдет не так, ты сможешь вмешаться в любой момент.