Любовный напиток

      Шандор мерил шагами небольшое пространство, он не верил в искренность слов Эсмеральды, ибо у него была своя правда, согласно которой бывшая подруга пришла понадсмехаться над ним, а позже рассказать всем о том, как он убог и жалок в этой тесной, сырой темнице. Его бросало в дрожь от возмущения и злобы, когда дверь с противным скрипом отворилась и к нему вошел высокий человек. Повернув голову к вошедшему, Шандор тут же признал судью Фролло, на побагровевшее лицо которого было страшно смотреть, но цыган, напротив, горячо обрадовался гостью.       -- А, Ваша честь, решили навестить, -- Шан слащавым голосом манерно растягивал слова, слегка прищурившись, -- Признаться, давно мечтал встретиться с Вами.       По интоннации и развязности молодого цыгана можно было сделать вывод, что он считал себя с судьей едва ли не равными, будто он был крайне доволен тем, что к нему, наконец-то, привели достойного собеседника, а не какую-то там, понимаешь ли, девчонку. Однако, Фролло, что не повел и бровью, глядя на этого мерзавца исподлобья, не так легко провести.       -- И поэтому ты избрал такой способ.       -- Ошибся малость, -- махнул рукой цыган, небрежно усевшись, -- Кто ж знал, что продавец на базаре окажется таким глазастым? Да на его месте никто б и не заметил подделки.       -- Стало быть, сознаешься.       -- Коне-е-ечно. А кто бы еще до этого додумался, коль не я?       -- Нашел, чем хвастаться.       Если Шандора можно было бы разорвать в клочья на мелкие кусочки, провернуть их в фарш и скормить собакам, то, несомненно, Фролло так бы и сделал. Он не понимал, что в этом негодяе нашла Эсмеральда. Это паясничество подсудимого и вычурные, театральные жесты начинали раздражать. Судье, у которого при скверном освещении фонаря желваки ходили ходуном, стоило огромных усилий на то, чтобы сдерживать распирающую изнутри вязкую, мрачную злобу. Но надо было продолжать допрос по всей форме. Он выпрямился, косо заметив, с каким любопытством Шандор наблюдает за ним, будто бы судья своей персоной вызывал в нем не страх, а некое восхищение, как человек, достигший высот.       -- Хорошо, что ты можешь сказать в свое оправдание?       -- А мне вовсе не в чем оправдываться, -- проговорил Шан с наигранностью, -- Во всем виновата она одна.       -- Что ты такое говоришь, шельмец? -- прорычал Фролло сквозь зубы.       Потянув за грудки, он поднял ошарашенного цыгана на ноги, последний со спокойствием вынес свалившийся на него гнев, не сделав ни одного движения вырваться. Шандору вовсе не следовало бояться, так как правда, по его мнению, была на его стороне, а страх -- это удел трусов и прочих кусков дерьма.       -- А то и говорю, что она тоже была замешана. Это она третировала меня день за днем, капала на мозги и велела добывать деньги, а я? Я лишь исполнитель!       Эта плаксивая интоннация, с которой тот произнес последнюю фразу, окончательно выбесила Фролло, и тогда он грубо встряхнул парня.       -- Да как ты смеешь поставлять женщину! Я в жизни не поверю твоей мерзкой лжи. И она еще шла с тем, чтобы дать тебе прощения, после того, что ты с ней сделал?!       Глаза судьи готовы были выйти из орбит, его трясло от возмущения и гнева, глядя на этого беспечного, ухмыляющего ему прямо в лицо наглеца, которой и одной ее улыбки или сострадательного взгляда не достоин, он не достоин касаться даже ее тени. Как он смел ходить рядом, разговаривать, даже дышать одним воздухом с ней?       -- Я опять оказался прав: она получила по заслугам, раз осмелилась изменить, а затем натравить на меня своего любовника.       Шандор хотел торжествующе расхохотаться ловкому разоблачению прямо в лицо Фролло, но не успел, ибо он промотал последнюю каплю терпения судьи и тот с размаху швырнул ликующего цыгана прямо в каменную стену так, что у того в голове что-то хрустнуло.       -- Ничтожество, -- прошипел судья и покинул парня, пока последний, всхлипывая от боли, осторожно касался окровавленного носа.       Брезгливо вытерев руки об мантию, Фролло хмуро направился давать распоряжения насчет цыгана страже. Этот наглый делец не чувствовал никакого раскаяния, а значит, смертная казнь, как считал судья по своему опыту, была бы мягким наказанием для цыгана. Нет, раз одно только появление Эсмеральды унизило его до глубины души, перед которой он раньше представал исключительно в лучшем свете, следует развить эту пытку.       -- Отведите его на Гревскую площадь, там привяжите к позорному столбу, велите палачу сделать 65 ударов хлыстом, а после оставьте на какое-то время толпе в качестве назидания. И так каждые два дня, покуда не начнет ползать перед вами на коленях и иступленно молить о виселице.       Справив свое дело, судья с гордым видом поднялся наверх, размышляя, следует ли сломать молодчику руки с помощью специального, новейшего устройства или нет. По правде сказать, это орудие применялось против авторов богохульных сочинений, художников, еретиков и прочих инакомыслящих, но и дерзкие руки фальшивомонетчика вполне заслуживали подобной участи.       Когда он вошел, Эсмеральда уже лежала в чистой, белоснежной сорочке, уткнувшись лицом в подушку. Цыганка никак не отреагивовала на появление судьи в покоях, можно было решить, что она спит. Ее удручающий вид нещадно бил по Фролло как ножом по сердцу. "Господи, -- думал он, -- И она еще убивается по жалкому никчемышу, не стоящего и капли ее драгоценного сострадания".       Участь Шандора хоть неимеверно печалила ее, но то была далеко не единственным поводом для подобного плачевного состояния. Цыганка поразилась тому, насколько фортуна оказалась жестокой к ней. "О, если бы стража явилась с известием на минуту раньше, то я бы уже была на воле, а не в этих покоях! -- убивалась она. -- Я бы сказала, что больна, и тогда Фролло отпустил меня, я была буквально на волоске от полной свободы". Эсмеральда по чужому опыту знала, что мужчины редко остаются в восторге от беременностей своих пассий, она хотела насолить тем самым судье, напомнить ему, что всякое действие ведет к последствиям, которых придется расхлебывать вместе, ей претило, что женщины оставались с бедой один на один, позволяя мужчинам лакомиться ими и избегать ответственности. Но для судьи, как изначально рассуждала цыганка, это стало бы дополнительным позором: ребенок от смуглой чужестранки презираемого племени! Однако, что-то пошло не так, ситуация в очередной раз повернулась против нее лицом к Фролло. Бунтарский дух наступал на пятки.       Клод молча приготовился ко сну и, неспешно приблизившись, улегся рядом, только тогда Эсмеральда шевельнулась, повернувшись к нему лицом. У судьи все так и сжалось -- сколько еще свалившихся на нее несчастий готова вытерпеть эта хрупкая, прелестная девушка? В эту минуту он острее всего готов был на все ради нее.       -- Он жив? -- спросила она.       -- Жив.       Эсмеральда вяло взглянула на него печальными глазами, в которых не мелькнуло ни тени признательности, и продолжила с бесцветным, полным безразличия голосом, словно у нее в этот момент кончились все чувства, она напоминала выжатый лимон и это казалось куда страшнее истерик и слез.       -- Спустя месяц я должна была стать его женой, мы знали об этом с самого детства и хотя мы дружили с Шаном еще детьми, я никогда не замечала его истинного лица, я не думала, что он... способен на такое, я сейчас вовсе не о монетах говорю.       -- Я знаю. Ты уже большая молодец тем, что ушла от него, это смелый шаг, многие женщины не способны на такой отчаянный поступок.       -- Мне вовсе не нужна эта пустая похвала от человека, из-за которого это, отчасти, и случилось, -- беззлобно проговорила она с иронией. -- Будь на Вашем месте другой человек, которого я бы поцеловала, Шан бы не заметил, но его сильно задело то, что это были именно Вы.       -- Он что-то говорил про измену, -- припомнил судья, -- Но почему дело не в твоей мимолетной ветренности, а во мне?       -- Всем известны свободные цыганские нравы. Шан чересчур высокомерен и не стал бы удостаивать меня ревностью из-за тех, кто, по его мнению, ниже его. Если бы я поцеловала, скажем, Клопена, Шан смотрел бы на это сквозь пальцы, не смотря на то, что Клопен барон.       -- То есть, он считает меня с ним равными? -- усмехнулся Фролло.       -- Именно, -- проговорила она совершенно серьезно, не уловив ни тени иронии в словах судьи, -- Шан, бывает, ведет себя странно, но он имеет на это право.       -- Вот так фокус.       -- Так что там с приговором, -- напомнила она, -- Шана повесят? Ему нельзя умирать.       Судья смутился ее уверенному тону.       -- Почему?       -- Нельзя и все, -- пожала плечами девушка, -- Он особенный.       Судья бы в очередной раз поразился ее словам, если бы не убедился собственными глазами как цыган по щелчку пальцев находил подход и пытался добиться расположения нужного ему человека. Вот только Клод был не из тех, кто не раскусил вовремя наглеца и повелся бы на эти хитрые уловки. Что уж говорить о той, что с юных лет была под его, Шандора, неугасающим влиянием, и не имела опыта в общении с подобными людьми, а потому и не могла распознать его суть.       Фролло потянулся к ней и, поглаживая плечо цыганки, попытался как-то выкрутиться в намерении продолжить столь благостную, редкую минуту их взаимопонимания и мира.       -- Он будет жить, так уж и быть, пожалую ему пожизненный срок.       Лицо Эсмеральды заметно оживилось, однако, сделалось задумчивым. Мягко отстранившись от судьи, она сжала кулачок у груди и, побледнев, вынуженным жестом стала шевелить пальцами. В полутьме судья различил ее пальчики и понял, что она расстегивает пуговицы, а главное, догадался, зачем девушка это делает, и поспешно накрыл ее руку теплой ладонью, заставляя цыганку прекратить.       -- Не надо.       -- Но ведь я уже беременна.       Цыганка продолжала пользоваться чужим опытом, не имея своего, взаимоотношений мужчины и женщины, о котором она вполуха слышала в таборе, не вдаваясь в детали. Дамы во дворе чудес почти всегда прибегали к подобному способу благодарности, если дело касалось мужчин. Пусть чуткая Эсмеральда в душе и понимала, что ее случай исключительный и действовать "как все" не следовало, сказать по совести, для нее самой это было неприемлемо и грубо, а как нужно было -- она не знала. Да и сам Фролло по натуре и статусу был устроен куда сложней ее соплеменников. Значит, впредь нвдо отказаться от чужого опыта и действовать по наитию, с таким человеком следовало быть предельно честной. Но разве судья, проводив ее к Шанлору, не намекал тем самым на подобное продолжение? Так чего же ему тогда надо?!       -- Все равно, -- выдавил он, убирая руку, -- Не стоит.       Мысль о том, что она готова была ему отдаться в качестве благодарности, стиснутыми зубами терпеть его ласки, а затем говорить с ним вот таким подавленным, как сейчас, тоном, бросила Фролло в жар. Но нет, вовсе не такой любви он от нее ждал, ему требовались искренние, настоящие, безусловные чувства, Клод покончил с насилием еще со времен любовного напитка, будь он неладен. Ему было крайне досадно заслужить в ее глазах подобную, незавидную репутацию и Фролло, многое переосмыслив за недели их разлуки, хотел все исправить, насколько это было возможно. Но следовало как-то добраться до сердца прекрасной строптивицы и естественным путем зажечь тот огонь, в котором ежечасно, ежедневно, еженочно сгорает он сам.       -- Скажи мне, -- горячо прошептал он, -- Скажи мне, Эсмеральда, что ты хочешь?       Фролло взглянул на нее в ожидании ответа. Он понятия не имел, как другие мужчины добиваются любви женщин, сия наука так и осталась для него темным лесом, точно так же, как и подобрать ранее опечаленной девушке слова утешения. Но судья по натуре своей был терпелив, он решил действовать долго, медленно и методично, но зато наверняка. Изначально он хотел добиться расположения непокорной Эсмеральды, сделать все, чтобы загладить свою вину перед ней, а уже затем добраться до ее сердца. И пусть на это уйдет куча времени, зато результат будет на совесть. Получше, чем от зелья.        Молодая цыганка опустила ресницы.       -- Я лишь хочу, чтобы Шан остался жив.       -- Это уже исполнено, -- в нетерпении проговорил судья, -- Скажи, что ты хочешь для себя.       В полутьме пронзительно сверкнули от слез изумрудные глаза цыганки, но голос ее даже не дрогнул, когда она выпалила ему в лицо:       -- Все, что я хочу, это избавиться от ребенка и стать свободной.       Глубоко потрясенный судья лежал, не шолохнувшись, сердце его пропустило удар, он сам себе казался в тот момент постаревшим лет на десять. Он не тешил себя иллюзиями о том, что со временем цыганке стерпится -- слюбится, и уж, конечно, прекрасно отдавал себе отчет в том, что она уже всеми фибрами души горячо ненавидит их совместное дитя. Но чтобы так смело прямо заявить ему об этом в лицо...       -- Вы обещали, -- жалобно проговорила она, -- Помните? Свобода в обмен на имя. Теперь Вы знаете, что это Шандор.       -- Это невозможно, -- с ужасающим спокойствием сказал он и отвернулся, будто бы ему было неприятно не то, чтобы обсуждать, но и видеть ту, что подняла эту тему и толкает его на столь тяжкий грех.