Любовный напиток

      Проснулась Эсмеральда с гнусным, липким, мерзким ощущением полной безысходности оттого, что теперь здесь она навсегда. Что теперь ей придется каждый чертов день начинать и заканчивать одинаково. Что сначала ей придется приводить себя в порядок, как сейчас, а потом идти завтракать, затем обедать, затем встречать судью, затем ужинать, затем терпеть его тягостную компанию, а потом терпеть вязкую, отвратительную череду надругательств над собой каждую ночь. После это продолжится уже под невыносимый плач нелюбимого ребенка. И бежать бесполезно: Фролло все равно ее найдет, из-под земли достанет, цыганка не сомневалась в этом еще в предыдущем побеге, но тогда в ее душе еще робко теплилась надежда на обратное, теперь же это чувство рассеялось в ней как дым. Впрочем, был, конечно, еще один вариант. Раз Шандор больше никогда не покажется в таборе, то можно ускользнуть к братьям-цыганам, однако, Эсмеральда боялась гнева судьи, который непременно обрушится на невинных людей из двора чудес, поэтому нет, она могла рисковать собой, но не другими.       А пока будь, что будет, старый развратник Фролло хотя бы не распускает руки, уже хорошее, но все же слабое утешение.       -- Привет, Луи, -- ласково сказала она младшему повару, усевшись к завтраку в столовой. Пусть у нее настроение донельзя скверное, но оно никак не должно распространяться на хорошего парня и чуткого друга.       -- Доброго утра, мадемуазель.       По его голосу нельзя было понять, рад ли он ее видеть или нет, но цыганка сразу почувствовала, что зла Луи на нее не держит.       -- Скажи, тебе сильно досталось из-за меня от господина?       Поваренок смущенно улыбнулся, раскладывая перед ней блюда.       -- Что Вы, фортуна благосклонно отнеслась к Вашему покорному слуге и он, то бишь я, отделался испугом, но, увы, не могу назвать его легким.       -- В таком случае я рада, -- хихикнула та, взглянув ему в глаза, -- И я очень тронута твоей преданностью, Лу, думаю, мы теперь с тобой друзья навек. Прошу, не надо больше церемоний, я простая цыганка, говори со мной на "ты".       Парень, робея перед ее непосредственностью, аж покраснел от удовольствия быть ее другом, он машинально поклонился, но, опомнившись, выпрямился и, весело подмигнув, отравился с пустым подносом обратно на кухню. "Какая хорошая девушка, -- думал он, вздыхая, -- И какая жестокая судьба".       Казалось, Луи был единственным лучиком во всей этой тянувшейся беспросветице, единственным, с кем она могла болтать без задней мысли, кому могла доверять.       Оставшееся время девушка то слонялась по коридорам, то угрюмо сидела в покоях. Не зная, чем себя занять, она думала о вчерашнем ночном разговоре с судьей и чувствовала себя, охваченная досадой, при этом бесконечно глупо. Зачем она не сдержалась и высказала ему всю правду? Почему нельзя было пожелать что-нибудь другое, более нейтральное лишь бы отвертеться от старого хрена? Да он даже отвернулся от нее, как последний трус, а еще говорил до этого о каких-то высоких чувствах к ней! Эсмеральда с нахмуренным видом и так, и сяк крутила в голове эту сцену. Понятное дело, что Фролло что-то задумал и хочет еще сильнее сгустить тучи над ее головой, чтобы окончательно испортить цыганке жизнь.       Поэтому она ничуть не удивилась, когда слуга объявил о желании судьи видеть ее в своем кабинете. Вот только странна была напущенная, подчеркнутая официальность приема. Обычно они переговаривались здесь, в покоях, в крайнем же случае в отдельном зале у камина.       Поднявшись, Эсмеральда решительно отправилась к нему, хоть ей и не особо хотелось разговаривать с Фролло. Дело было ближе к вечеру, она давно знала, что судья уже вернулся и отдыхает в одиночестве, но не заходила к нему из чувств гордости и оскорбленного достоиства, пока сам не вызвал. Больно ей надо появляться ему на глаза.       Затворив за собой высокую дверь кабинета, Эсмеральда обернулась, покорно прошла по густому, цветастому ковру и остановилась ближе к рабочему столу, за которым важно восседал Фролло. Сегодня он казался ей похожим на мертвеца: осунувшееся лицо немного позеленело на фоне лихорадочно блестевших глаз. Видимо, он и вовсе не спал.       Какое-то время Фролло в тягостном молчании просто рассматривал ее, потирая указательным пальцем подбородок, как бы раздумывая, словно на что-то решаясь. Эсмеральда до зубовного скрежета всей душой ненавидела формальности, чуть приподняв голову, она первая прервала молчание, бросив небрежно:       -- Вызывали, Ваша честь?       Тот кивнул, медленно моргнув, а затем спросил:       -- Как ты себя чувствуешь?       -- Так же, как и всегда: скверно, -- нашлась она.       Судья не обратил на эту шутку никакого внимания и, потянув за круглую ручку, с негромким скрипом выдвинул ящик из-под стола и, вынув оттуда что-то, протянул Эсмеральде. Та приблизилась и с неохотой взяла из рук Фролло новый флакон. На сей раз это был даже не флакон, а скорее длинная, закупоренная пробирка с зеленовато-бурой жидкостью, крайне отталкивающего вида.       -- Пей.       -- Что это? -- брезгливо спросила она, -- Очередная гадость? Что на этот раз собираетесь со мной сделать?       Побледнев, Фролло сложил похолодевшие от напряжения кончики пальев домиком, наклонив лицо, он практически скрыл за пальцами внушительный нос и рот, сухо повторив с большим нажимом:       -- Пей.       -- Какого черта я должна Вам верить? Вдруг там яд?       -- Ты прекрасно знаешь, что я не причиню тебе никакого вреда. Если бы я хотел отравить тебя, цыганка, поверь, я не стал бы действовать напрямик, а избрал куда более изящный способ.       Хмыкнув, Эсмеральда откупорила флакон с малопривлекательным содержимым и снова перевела настороженный взгляд на судью.       -- Это зелье, что действует наоборот? Что заставило бы Вас разлюбить меня?       Кончик бледных, обветренных губ судьи вяло поднялся в ядовитой усмешке:       -- Боюсь, это невозможно.       -- Возможно, если это месиво превратит меня в старуху.       С этими словами цыганка храбро выпила и это неизвестное ей зелье, чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд Фролло, от которого все холодело внутри. Так как он никак не предупредил ее, она выпила все целиком, с мыслью: "Будь, что будет". Воистину страшен тот человек, которому нечего терять. Под впечатлением, она даже зажмурила глаза, прослушиваясь к собственным ощущениям, но не произошло ровным счетом ничего.       -- Дрянь на вкус, конечно, редкостная, -- ехидно поделилась она, возвращая флакон, -- Поиздеваться решили? Может, теперь скажете, что это было?       Судья протянул руку и, как показалось цыганке, скучающе посмотрев на пустую, продолговатую пробирку, еще теплую от ее рук, убрал ее обратно в ящик стола. Внутренне Фролло чувствовал себя не менее опустошенным, как этот флакон, он сделал все, что от него зависело, так что хотя бы в этом плане, его совесть была относительно чиста, тогда как в душу с отравляющей горечью теперь закратились угрызения иного, более тяжкого свойства.       -- Это твоя свобода.       -- Что?       Судья раздраженно вздохнул, видимо, не планировал все ей объяснять и разжевывать очевидные вещи.       -- Эта, как ты сказала, дрянь, спровоцирует выкидыш и у нас не будет ребенка.       Напуганная цыганка, вздрогнув, судорожно схватилась обеими руками за горло, будто тот дал ей отраву и она вот-вот умрет. Затрепетав, Эсмеральда сжалась, глядя на него, как на безумца во все глаза. Судья же смотрел на нее высокомерно, подчеркнуто равнодушно, что немало задело ее, словно он вновь отвернулся от нее, как вчера ночью, процедив при этом сквозь зубы:       -- Ты свобода, я отпускаю тебя.       -- Ваша честь, -- вскрикнула она, -- Почему Вы заранее не сказали мне...       -- Уходи, -- взревел Фролло, одним движением резко встав из-за стола.       Содрогнувшись от его громового голоса, цыганка в ужасе бросилась бежать, вскоре во дворце правосудия и след ее простыл.       Судья тяжело опустился обратно за стол и, закрыв раскрасневшееся от гнева лицо руками, какое-то время сидел, застывший в этом положении. В висках остервенело пульсировало в унисон ее шагам. Фролло все терзался, думая, правильно ли он поступил с ней или нет. С самой ночи и до сего момента его проследовал образ почерневшей от тоски подле него цыганки. Он знал, прекрасно знал, что с ним она будет несчастна, но и сам Фролло, глядя на ее горе, чему виной его неуемная, всеразрушительная, губительная страсть, сам он не будет знать ни покоя, ни радости. Он лишь сделал бы несчастными их обоих, а того ли он добивался? Ему припомнилась и та сделка, которую он хотел с ней заключить: "Тогда ты проведешь здесь до тех пор, пока я лично не поймаю этого злодея и не упеку за решетку", отдавая себе при этом отчет, что для цыганки это наказание будет во сто крат хуже самой изощренной пытки. Но, может быть, она еще будет счастлива на воле...       Его размышления грубо прервал слуга стуком в дверь, затем в кабинет неуверенно вошли солдаты.       -- Ну что еще? -- устало спросил Фролло, пригладив рукой, с затаенной мрачностью сверкнувшимися массивными перстнями, седую голову, недовольный тем, что его одиночество кто-то нарушил.       -- Ваша честь, -- виновато доложил один из них, замявшись, -- Вчерашний цыган сбежал.