Любовный напиток

      После по истине триумфального возвращения Эсмеральды, во дворе чудес творилось нечто невероятное: бродяги начали отмечать столь радостное событие так широко, насколько вообще умели, а могли они действительно многое. Шум и гам в честь цыганки продолжался уже несколько дней и никак не думал униматься. Они развели огромный костер, разогревали на нем всякие вкусности и даже каким-то невероятным образом добытые деликатесы вроде кусков телятины и свежего мяса поросенка. По ночам в каждом углу распевались песни подчас непристойного содержания, но никого это не волновало.       Сама виновница торжества спустя несколько дней всеобщего веселья смекнула, что дело тут отнюдь не в ней, а в простодушном желании людей как следует развлечься и отдохнуть. Девушка скромно сидела в стороне, с улыбкой глядя на все происходящее, она ласково почесывала свою любимицу между золоченными рожками, а та млела от удовольствия, положив голову на колени вернувшейся хозяйки. Эсмеральда, как и Джали, все никак не могла нарадоваться их долгожданному воссоединению, каждая была уверена, что отныне это навсегда.       Тут к плясунье подошел, подшатываясь, на еле державших ногах старый, верный цыган-аккомпаниатор. Прилично к тому времени подвыпивший, он принес с собой две облезшие кружки, из которых едва не выливалось столь драгоценное для него содержимое.       -- Красотка, давай с тобой выпьем на брудер... штраф?       -- На брудершафт, -- хихикнула Эсмеральда, доброжелательно добавив, -- Не хочу, Мигель, лучше найди себе кого-нибудь еще.       -- Ну как знаешь, -- икнув, тот поплелся дальше.       Цыганка переглянулась с козочкой и нежно почесала Джали за ухом.       -- Хей, вот вы где! -- воскликнул Клопен, усаживаясь рядом, -- Ох, какой же шум ты подняла, сестренка!       Эсмеральда, изящно выгнувшись к нему навстречу, улыбнулась.       -- Боюсь, дело тут не во мне, народу просто нравится веселиться, а уж повод не главное, он всегда найдется.       -- Мы и в самом деле волновались за тебя, ты не представляешь, какой здесь случился переполох после того праздника в день твоего исчезновения.       -- Охотно верю.       Цыганка прислонила голову к прохладной, каменной стене, поражаясь, что за все это время никто ни разу не заикнулся о судьбе Шандора, его все, как один, так и вычеркнули из памяти, словно бы и не знали такого вовсе. Быть может, это как-то связано с молчанием Клопена, с которым они с Шаном так давно враждовали. Эсмеральда не хотела поднимать эту болезненную для себя тему в момент всеобщего ликования, считая, что поступит некрасиво по отношению к другим.       -- Кстати, -- опомнился барон, -- Я тебе кое-что принес, извини, совсем вернуть.       Он протянул ей утерянный браслет, Эсмеральда тут же признала вещицу, а козочка с важным видом заинтересованно приподнялась понюхать, пока браслет передавался из рук в руки.       -- О, спасибо, но как он оказался у тебя?       Тут прыткая Джали лизнула любопытнейшую для нее вещь и, уловив чужой запах, сделала гротескную гримаску крайней брезгливости и отвращения.       -- Долгая история, -- отмахнулся цыган.       Тут к ним с комичной галатностью подошел один из местных, резко выросший подросток в чужом перепачканном плаще, изображая собой кавалера:       -- Сударыня, позвольте пригласить Вас на танец.       Голос паренька звучал намного ниже обычного, Эсмеральда хихикнула, мило прикрыв рот ладошкой, догадавшись, что парень только шевелил губами, а говорил за него местный чревовещатель, скрывающийся от них где-то неподалеку.       -- Это что еще такое? -- вмешался Клопен, -- Когда ты успел так резко вымахать, Шуко?       Барон, хохоча, толкнул паренька ногой и тут вылетел другой проказник, оказалось, первый сидел в это время на плечах своего товарища и, засмеявшись квартетом вместе с Клопеном и Эсмеральдой, мальчики, подобрав старый плащ, весело кинулись бежать разыгрывать дальше.       -- С такими затейниками никогда не соскучаешься, -- сказал цыганский барон, приподнимаясь, -- Оставлю тебя наедине с подружкой, сестричка, отдыхай.       Эсмеральда надела браслет, к которому Джали потеряла всякий интерес, и, отвернувшись, козочка положила голову на прежнее место в ожидании новых ласк задумчивой хозяйки, что не заставили себя долго ждать.       "До чего же Вы противоречивый человек, Ваша честь", -- подумала она.       В соборе богоматери в тот вечер было тихо, когда благочестивые прихожане медленно и смиренно расходились по домам. Лишь некоторые из них не без праздного любопытства глазели на высокопоставленного человека, склонившегося на коленях перед величественной статуей девы Марии. Средь горожан ходили слухи, что он проводит так каждый день, едва ли не ночуя в соборе, впрочем, последнее лишь пустые домыслы. Естественно, люди признали в этом крайне набожном человеке судью Фролло и ничуть не удивлялись сей картине. Сколько лет горожане перешептывались о жутких пытках над осужденными с упоением описывая в красках садисткие наклонности судьи, от которых кровь стыла в жилах у всякого, кто слышал подобные сплетни. А потому народ дружно сошелся во мнении, что преисполнившийся религиозным рвением Фролло решил долго и упорно замаливать грехи перед несчастными жертвами, покуда ему самому не полегчает и он сам не почувствует, что милостивый господь простил ему пригрешения по долгу службы.       Однако, парижане глубоко заблуждались и судья, охваченный религиозным пылом, простаивал в холодном поту до боли в коленях на каменных плитах отнюдь не по той причине. Ему вовсе не было дела до тех замученных им в пыточных камерах, судье были безразличны и окружавшие его живые люди, он горячо молился о прощении господа за убийство своего нерожденного дитя, навязчивый образ которого лишал судью покоя.       "Господи, -- который раз шептал Фролло в иступлении, -- Я убил собственное невинное дитя во чреве единственно любимой женщины из милосердия к ней, ты сам учил нас этому, боже, так почему же ты мучаешь старого грешника, почему так жесткого терзаешь звуками детского плача по ночам?". Судья зажмурил глаза от невыносимой душевной боли, он дрожал как в лихорадке. Если бы не побег Шандора кто знает, как бы он продержался от всепоглощающего чувства вины за смерть ребенка. В сознании безжалостно проносились воспоминания того, как он собственноручно дал цыганке злосчастное зелье, как она скептически смотрела на невнушающее доверия странную жидкость и все медлила, бесконечно медлила, а затем в ужасе схватилась за горло, словно передумав, быть может, они оба каждый по-своему и впрямь действовали сгоряча. Так почему же он решил, что счастье и покой простой безродной девчонки дороже человеческой жизни еще неродившегося существа?       На плечо грешника опустилась чья-то теплая рука.       -- Полно тебе так убиваться, Фролло, -- с голосом полным сострадания и участия проговорил над его ухом старик архидьякон, -- Надо найти в себе силы жить дальше.       -- Этот груз, свалившегося тяжкого бремени, непомерен для меня, святой отец, -- выдохнул несчастный.       -- Господь никогда не дает нам тех испытаний, сын мой, которых мы не могли бы вынести.       Архидьякону безусловно было жаль судью, несмотря на все разногласия, скопившиеся за много лет, заметив, как у последнего обреченно поникли плечи, добрый старик продолжил утешения:       -- Та девушка в любом случае не хотела бы видеть твои страдания.       Фролло медленно приподнялся на деревянных ногах и взглянул на собеседника потухшим взглядом.       -- Она добра и сострадательна ко всем, кроме меня.       -- Это не так, -- кротко ответил тот, -- Придет время и ты поймешь, что сильно заблуждался на ее счет.       -- Хотелось бы верить. Но я принес слишком много горя ей и ее народу, чтобы заслужить прощения.       -- Пути господни неисповедимы, она обязательно когда-нибудь простит тебя.       -- Не думаю, -- после непродолжительной паузы ответил судья, хотя проницательный старик успел заметить заискрившиеся в его глазах лучи надежды.       Фролло еле держался на ногах после каждой сцены морального самобичевания в соборе, его плотная, черная мантия давно пропиталась навязчивым запахом ладана, с сокрушенным видом он медленно поднимался и выходил наружу к своему верному коню. Сил на ночные безутешные патрулирования Парижа у изможденного судьи уже не было, но на свежем воздухе ему становилось чуточку лучше, когда можно было хоть немного отвлечься в очередных безуспешных поисках.       Архидьякон остался доволен своей работой: ему хоть немного удалось вернуть судью к жизни.