Любовный напиток

      Наконец, показался судья, приближавшийся к пасынку во всем своем величии, он впервые пришел навестить Квазимодо, после возвращения из табора, о котором горбун, естественно, ничего не знал. Взгляд звонаря остановился на шапероне Фролло, который становился все ближе. В ту минуту горбуну в смятении почудилось, будто шаперон колыхается при каждом шаге судьи, как и его, Квазимодо, собственное сердце, что мучительно забилось перед ожидающей бурей. Цыганка, слыша, как те обменялись приветствиями, закусила губы. Раз судья пришел, то ей надо было вернуть вещь лично, а не выставлять звонаря крайним, пусть для этого и пришлось вновь заговорить с Фролло. Неужели это настолько ей неприятно даже ради друга? Зачем только ей взбрело в голову спрятаться по привычке, откуда такое малодушие? Эсмеральда, глядя на притихшую Джали, не узнавала себя, в ту миниту ей самой было от себя же предельно мерзко.       "Я непременно вмешаюсь, -- твердо решила она, сжав кулаки, -- Чего бы мне этого ни стоило. Что бы Фролло ни наговорил Квази, тот не станет относиться ко мне хуже, разве что, если я продолжу вот так вот стоять здесь, поджав хвост".       Присев подле паренька, судья впавшими глазами внимательно осмотрел звонаря и заметил, что у того намокли волосы на висках и на лбу, пот буквально стекал с него градом. Фролло, знавший горбуна с детства, давно подметил, что эта особенность выдает сильнейшее волнение парня, как если бы тот не выучил урок и не усвоил толком изученный ранее материал. Это насторожило.       -- Почему ты так вспотел, Квазимодо? -- прищурившись, спросил судья. -- Мне не показалось, что сегодня в Париже особенно жарко.       -- Это так, хозяин, пустое, -- натянуто улыбнулся тот, -- Немного переусердствовал с большой Мари.       Фролло скептически сжал губы, но промолчал. На мгновение ему показалось, будто где-то недалеко заблеяла коза. Он настороженно прислушался и невольно принюхался. Нет, кажется, показалось. Эти навязчивые мысли по поводу цыганки все не давали ему покоя, судья поразился собственной одержимости, впрочем, ладно пустые мысли, но... галлюцинации? Клод устало почесал переносицу. Быть может, он и впрямь нездоров?       Квазимодо незаметно положил перстень на стол, спрятав его за своей кружкой от глаз судьи так, чтобы хозяин не увидел раньше времени, а сам кинулся за посудой для нового гостя. У него понеслось перед глазами, как он уже много раз делал подобное, сколько раз он с успехом усыплял бдительность судьи, когда Эсмеральда, будучи в убежище, точно так же скрывалась от его господина. Так почему же на сей раз у него, Квази, предательски трясутся руки? Неужели дело только в страхе перед яростью, которая непременно охватит Фролло? Едва ли. То было лишь отчасти справедливо: судья, что подобрал и вырастил его, был дорог и близок звонарю, последнему вовсе не хотелось унизить господина и причинить ему боль, он, напротив, желал судье только добра. Быть может, Квазимодо был единственным существом в мире, который видел за суровой маской Фролло живого человека.       А между тем судья, объятый неприятным предчувствием, зря время не терял. Он поднялся и бросил беглый взгляд на раскинувшуюся перед ним с высоты собора площадь, но не нашел глазами козы. Тогда он неслышно приблизился к Квази и, замерев около висевшего невзрачного полотна, вдруг резко сдернул и, выпустив его из рук, вперился немало довольным взглядом в Эсмеральду, у которой так и захватило дух. Но при этом изобличенная девушка не растерялась и не испугалась, она стояла на месте, наблюдая как на лице Фролло появилась ухмылка, как он потирал подбородок тонкими пальцами, а затем, прочистив горло, выпалил горбуну, не отрывая от нее пожирающего взгляда:       -- Оставь нас вдвоем.       Квазимодо, замерший с посудой в руках, выдохнув, обреченно сложил ее на место, как бы пытаясь законным образом продлить свое присутствие на пару мгновений, чтобы услышать, не последует ли ропот со стороны цыганки, а затем, сжав плечи, покорно удалился, оставляя их наедине. Горбун вдруг вспомнил слова судьи о том, что он, Квази, может по праву вмешаться, если что-то пойдет не так, и втайне надеялся, что этот уговор по-прежнему в силе.       -- Что ты здесь делаешь? -- спросил Фролло, нервно сглотнув. Этот вопрос был задан несколько обыденно, на удивление, нетребовательно, что резко контрастировало с обычной манерой общения судьи.       Цыганка держалась стойко, опираясь спиной о столб. Чувствуя, что Клод свел и сжал ее запястья в руках, она лишь приподняла голову и сжала губы. Напор Фролло странным образом придавал ей сил, настроение становилось боевым. "Что ж, -- думала она, -- Так даже лучше, теперь Квази не придется отдуваться за меня, надо было сразу принять удар на себя".       -- Я пришла передать через Квазимодо синий перстень, -- тут она сделала кивок в сторону стола.       Судья повернул голову и тотчас заметил его.       -- Я оставил тебе его в качестве признательности.       -- Мне ничего не нужно от Вас.       Тот позволил себе недоверчивую, мимолетную улыбку. Надо ли говорить, что Фролло "потерял" перстень умышленно? Он сделал это лишь для того, чтобы цыганка думала и терзалась о нем, так что судья остался доволен выполненной миссией, возложенной на драгоценность. Клод чувствовал, что дело оставалось за малым: он уже схватил ее за руки, теперь же следовало просто увезти девчонку с собой.       -- Тогда зачем ты медлила и втянула в это Квазимодо? -- тут он дразнящим жестом погладил ее стиснутые запястья подушечками пальцев, -- Ты могла бы вернуть перстень в тот же день, но, видимо, до нынешнего дня он зачем-то был тебе нужен.       Эсмеральда дернулась, попытавшись безуспешно выбраться, не зная, куда деться от его прожигающего взгляда. Цыганке казалось, будто он видел ее насквозь, она внутренне поежилась от этого давящего ощущения, но не сдалась:       -- У Вас странная привычка искать целый океан в дождевых лужах.       -- Я лишь пытаюсь объяснить твои поступки тебе же самой.       -- Разве я нуждаюсь в этом?       -- Еще как. Ты упрямо прячешь от меня взгляд, но в глазах твоих вовсе нет прежней ненависти ко мне. И вырываешься ты лишь для вида, по инерции. Но ты сама невольно ищешь встречи со мной, твои ноги сами привели тебя сюда.       -- Вы все о своем! Повторяю, я пришла к Квазимодо, потому что он мне друг.       -- Не отрицай очевидного, ты навестила его только потому, что он наш общий знакомый, ты постоянно думаешь обо мне, лишь одна только гордость не дает тебе признать это. Ты тяготишься разлукой и потому пришла к человеку, тесно связанному со мной.       Слушать это было невыносимо. Слова Фролло будто клещами впивались в ее душу, а жесткий напор в них не давал сил отчаянным возражениям. Цыганка взглянула на него, словно не узнавая. Судья в самом деле изменился, теперь требовал, а не просил. Пришел забрать с собой, как вещь, а не уговаривать быть с ним, будто бы первое было логичным и само собой разумеющимся. И его руки... то был захват не собственника, а, что куда хуже, законного владельца, твердо уверившего в своих правах. Она сразу поняла, что то смятение в ней после его ухода, было искусственным, что мысли о том, чтобы смириться, сдаться и отправиться с ним, вовсе не ее, они были навязаны Фролло. Словами, тем самым страстным поцелуем в ладонь, перстнем, переполохом в таборе -- чем угодно. Он это все внушил ей. А что, если бы она тогда под гнетом этих впечатлений согласилась, сломя голову, уйти с судьей, так и не разоблачив его? В первые дни, после его ухода, когда впечатления были особенно свежи, это вполне себе могло осуществиться. Ощущения от открывшегося были пугающими, по телу цыганки так и пробежали мурашки.       -- Что же ты молчишь, Эсмеральда?       -- Вы пытаетесь подловить меня, Ваша честь. Вы давите и вынуждаете меня признаться в том, в чем я не хочу, потому что это не является правдой. Вы словно находитесь в зале суда, пытаетесь сломить и заставить преступника сознаться. Вы искусно плели эту паутину, признаю. Но я не преступница. И сознаваться мне не в чем. Я не люблю Вас и никогда не буду принадлежать Вам.       Но судья, не моргнув, сильнее сжал ее руки, казалось, что он не придал никакого значения ее словам, упрямо думая, что еще не все потеряно. Фролло и в самом деле непреднамеренно и скорее по привычке использовал судейскую тактику ведения допроса. Он медленно подводил ее к признанию, перечислял факты, согласно ее поведению, скрупулезно отрезал пути назад и подталкивал вперед, вынуждая признаться. Судья был почти уверен, что ему удастся ее расколоть, но та оказалась непромах. Фролло посетовал, думая о том, что в таборе подобный подход сработал куда эффективнее, в том состоянии девушка была более внушаемой и, вероятней, шансов на успех было больше. Клод высвободил одну руку, сжимая ее запястья второй.       -- Глупости, -- проговорил он. -- У тебя скованы руки, но это еще ничего не значит, верно? Ты спокойно могла бы вырваться из моей хватки. Но не предпринимаешь серьезных потыток освободиться, более того, ты даже не лягаешься и не плюешься мне в лицо, странно, не правда ли?       -- Вы нарываетесь? -- усмехнулась она.       - Нет, я говорю то, что есть, -- ухмыльнулся Фролло, оценив ее шутку, -- Тогда ты сказала мне, что тебе нужна моя жизнь. Каюсь, в тот момент я не придал большого значения твоим словам, но они непрестанно приходили мне на ум по ночам, не давая покоя. Прежде я решил, что это вздор, но теперь... -- тут он заправил выбившуюся из ее прически кучерявую прядь и нежно провел пальцами по ее вспыхнувшей щеке сверху вниз. -- Теперь я не уверен. Ты стала куда мягче и терпимее по отношению ко мне, моя радость. Так скажи же, Эсмеральда, скажи, для чего тебе понадобилась моя жизнь?