Любовный напиток

      Эсмеральда чуть нахмурилась, но и тут не предприняла попыток высвободиться. Сколько раз он называл ее своим счастьем, своей радостью, своей прелестью, дорогой и любимой? Не сосчитать. Но только теперь эти безобидные, ласковые слова заставили ее возмутиться, покраснеть до корней волос и причинили сильную боль. Только теперь настало ее время и Эсмеральда поняла, что она в действительности полюбила, что ей и в самом деле всеми фибрами души хотела быть прелестью, счастьем и радостью. Раньше она находила эти слова донельзя банальными, пустыми и избитыми, но лишь сейчас она осознала, насколько трепетно было бы это услышать... от Феба. Цыганка вспомнила, как она в отчаянии выбежала из таверны, угодив в самый ливень, и как тягостно у нее было тогда на душе. В тот миг в ней кипела досада на себя и -- как ей казалось -- отвращение к капитану, справедлимости ради последнее скорее походило на разочарование. Как он мог не поверить, если в самом деле что-то испытвает к ней?! Но, поразмыслив позже, девушка поняла, что ее рассказ в самом деле был излишне фантастическим, а потому и, якобы, неправдоподобным, увы, такое прошлое возлюбленной двлеко не каждый мужчина готов принять. Видимо, капитан был вовсе не тем человеком, с которым она хотела быть. И тогда цыганка все же простила Феба, хоть и со скрипом, но оно того стоило, ей самой стало немного легче. Обида не без усилий погасла в груди, однако, боль усердно продолжала тлеть золой. Она печально взглянула на Фролло. Только теперь Эсмеральда почувствовала, что значит любить безо всякой надежды на взаимность и прощение, в эту минуту она понимала его совершенно, лучше, чем кто-нибудь иной. Девушка знала, с насколько жгучей, нестерпимой пыткой отдается в душе намеренно грубое слово или презрительная гримаса на лице бесконечно дорогого человека, как бередит каждое отчужденное выражение его глаз. Тут от нахлынувших безжалостных мыслей голова ее поникла, уж слишком много откровений испытала Эсмеральда за этот разговор.       -- Я хочу быть честной с Вами, -- тихо начала она, -- Я думаю, что ни один человек не согласился бы обманываться в любви, когда один отдается охватившим чувствам до самозабвения, а другой только делает вид, что любит из корысти, из снисхождения, из извращенного милосердия или просто позволяет себя любить, тогда как сам уже давно остыл. Когда любимый человек близок, но в то же время так далек. Потому что эта мука пострашнее участи отверженных. Никто и не заслуживает этого, даже самый матерый убийца. Не заслуживаете и Вы.       Фролло непримиримо сжал губы, он был не согласен с ней. Судья помнил ее в снах и под действием любовного напитка, он готов был самообманываться всю жизнь, лишь бы она была рядом и просто позволяла себя любить. Девчонка сама не ведает, что говорит, хоть и видно в ее глазах, что эта истина ею выстрадана. Лишь чудом иные чувства заглушили в Фролло неусыпную ревность, иначе он непременно выведал, откуда вдруг взялось у нее столь тонкое понимание вещей, которое не могло бы возникнуть в отсутствиии личного опыта. Когда судья почувствовал, что руки ее шевельнулись, сердце его пропустило удар, в отчаянии он вновь охватил их обеими руками и прижал к мантии, чувствуя, что на этом все и закончится, но он не готов был просто так отречься от нее.       -- Отпустите, -- робким голосом попросила она, подняв голову, -- Все равно ничего из этого не выйдет.       Что-то в ее взгляде было такое, что руки Клода сами разжались, едва сумел он что-либо сообразить.       -- Но ты не ответила мне, Эсмеральда, -- проговорил он, когда та, не теряя времени, обошла его и уже хотела спуститься вниз, -- Так зачем тебе моя жизнь?       -- Вы непременно все узнаете, когда настанет время.       Фролло шумно выдохнул: это в самом деле начинало раздражать.       -- Ты снова говоришь загадками, Эсмеральда!       -- А Вы обещали оставить меня в покое! -- парировала она на прощание и скрылась под звук бойко стучащих по ступеням копыт козочки.       Когда вернулся Квазимодо, судья какое-то время стоял неподвижно, но, опомнившись, последний сам налил себе воды, молча выпил и вновь опустился на стул. Звонарь, глядя на его состояние, не подал голоса и смиренно выжидал, пока хозяин не заговорит первым, хоть и знал, что гнев Фролло минует. Горбун заметил, что судья не был раздавлен, наоборот, тот сидел, поглощенный ворохом мельтешивших в голове мыслей, видимо, Фролло, постукивая пальцами по столу, лихорадочно обдумывал каждое сорвавшееся с ее губ слово, как шахматист, что после удачного хода достойного соперника, подыскивает в уме нужный ход, да такой, чтобы им можно было бы одним махом нежданно перевернуть в свою пользу затруднительное положение на доске. Так выглядел бы игрок, который ни при каких обстоятельствах не закончил бы даже самую абсурдную партию, пока не завершилась его победой.       -- Вот что, -- произнес, наконец, судья, -- Спускайся вниз, Квазимодо, пока она не выбежала наружу, и верни ей перстень.       Горбун замешкался, но все же забрал драгоценность и спустился вслед за цыганкой, он рассудил, что сейчас не лучшее время задавать лишние -- а, возможно, и глупые -- вопросы, хотя их в голове Квази было немало, однако, он все же решил остановиться на том, что Фролло виднее и он знает, что делает. Вероятно, вопросы здесь появились бы не только у звонаря и стоит остановиться на доводах судьи, которые он мог бы предложить более смелому собеседнику, что решился бы расспросить его на месте звонаря.       А логика погрязшего в одержимости Фролло заключалась в следующем. Он понимал, что Эсмервльда давно простила его за то, что он провернул с ней, пока она была под действием любовного напитка, для него это было ясно, как день, ведь иначе цыганка -- как думал он -- не спасла бы ему жизнь, а оставила бы умирать на холодных мостовых. К тому же они столько всего уже пережили за такой короткий срок! У Эсмеральды вполне могла развиться привычка находиться рядом с ним, если не привязанность, и то, и то было ему на руку, особенно последнее. Это крошечное зернышко привязанности одним только фактом своего существования уже сулило в будущем ощутимые плоды. Кроме того, как Фролло отметил ранее, она не вырывалась из его рук, вернее, делала и молила отпустить не так отчаянно, как прежде. Беда заключалась лишь в том, что судья и теперь проявил нетерпение, чересчур торопя события, ему не стоило давить на нее, вытягивая клещами ответ. Но Клод был в том состоянии, что не мог больше ждать! И молил лишь о том, чтобы возникло бы, пусть даже из воздуха, хоть одно обстоятельство, которое неразрывно связало бы их самыми крепкими узами, знал бы он, что такой удобный случай действительно представится.