Будьте моей "грелкой", капитан

Микаса набирает воду из ручья, следя, чтобы не попал ни ил, ни травинки. Капитан, если увидит в воде грязь, выльет и заставит нести заново. — Эй, давай я помогу. Эрен берет ручку ведра. — Спасибо. Микасе не сложно, работа даже успокаивает ее. Но она давно привыкла, что Эрену нужно позволять ей помогать. Перед Эреном нужно казаться слабее. Эрен привык к ней скромной, молчаливой, нерешительной. Он набирает воды, ставит ведро к ногам и подходит вплотную. — Ты… в порядке? Он трогает ее щеку, отводит волосы. Микаса улыбается ему, но отстраняется. Они расстались, напоминает сама себе. Расстались. — Да, конечно. Они были вместе почти год, сознались друг другу в чувствах и стали встречаться. Стали парой. Той самой официальной, всем известной парой, которая может торчать вдвоем после отбоя в каком-нибудь темном углу и заниматься чем-то этаким. А теперь это в прошлом. Вокруг щебечут ранние весенние птички, но на ручье с утра еще приходится проламывать тоненькую корку льда. Побыть наедине на учениях удается не каждый день. Разведке скоро выходить за стены, они должны быть готовы ночевать где придется, вот и вытащили их «на природу». Каждый день сборы лагеря, тренировки, конные переходы и снова лагерь, дежурство, сборы, переходы, лагерь… Уже неделю живут в палатках и когда вернутся — неясно. Микаса с Эреном спят вместе, ведь уведомить всех, что их отношения закончились, не хватило смелости. Так и катятся по инерции, как колесо с горы. Нравы в разведке с ее тридцатипроцентной смертностью всегда были свободнее, чем в других армейских подразделениях. У них не то что за надежными стенами. Каждый день что последний. Смертник — не просто слова, когда ты разведчик. Так что командование смотрит на парочки сквозь пальцы. — Мне насрать, кто с кем спит. Построение в семь, — доходчиво объяснил позицию офицеров капитан Леви, когда кадеты подступились с разрешением самим разобраться в распределении по палаткам. Все думают, что Микаса встречается с Эреном, вот они и спят вместе в палатке. Это ожидаемо. Логично. Правильно. Как и их отношения. Да?.. — Выглядишь какой-то подавленной. Микаса пожимает плечами. Она не чувствует себя подавленной. Эрен наклоняется и целует в щеку. Микаса тянет из себя улыбку. Три месяца уже как расстались, а все еще тяжело. Эрен всегда целовал ее очень нежно, чуть не торжественно. Как божество… или как сестру? Когда стали встречаться, в их отношениях все осталось почти по-старому, за исключением того, что иногда они находили темный уголок, где никто не мог их видеть, и торопливо, воровато дарили друг другу ласки. Они молоды, и кровь кипела от всех этих непристойностей, но даже когда они сделали то самое, Микаса была разве что рада за Эрена. Ей были приятны его поцелуи, потому что они грели нежностью и заботой. Ей было тепло от того, что он притащил в темную ночную баню огарок свечи и украденную с кухни черешню, а еще чистую простыню, чтобы их первый раз не был на пыльном мешке картошки в кухонной кладовой, как у Саши. Ей не было стыдно, когда он снял с нее рубашку и осторожно, едва касаясь, гладил грудь. Ей не было больно, когда он вошел в нее и двигался. Очень трепетно, осторожно и лишь к самому финалу ускоряясь, только потому что не смог сдержаться. Микаса всегда текла от его ласк и никогда не отказывала ему ни в чем, потому любила его и хотела. Тоже, как и он, хотела близости, удовольствия, секса. А потом они оба все отчетливее стали понимать, что… не получает. Чего-то. Нужного. Важного. И Микасе было стыдно. Потому что ее любовь к Эрену все такая же — чистая, искристая, незапятнанная как первый снег. И как она могла допустить хотя бы одну мысль, что ей в этой любви… чего-то не хватает? Естественно, Микаса считала, что это ее личный глубокий постыдный порок, и прятала его от Эрена всеми силами. Она не могла быть как он, не дано. Куда ей угнаться за ним. Но она старалась хотя бы не отстать. Всегда и во всем. А потом они устали притворяться. Поговорили после еще одного кислого утомительного секса, не принесшего удовольствия не только ей (что было обычно), но даже ему. И расстались. Микасе заново пришлось привыкнуть, что Эрен больше не ее. Что он может улыбнуться другой девушке, и она не может больше злиться из-за этого. Не имеет права. Сама отдала эти права. — Я сегодня в ночь. — О… — Микаса закатывает глаза. — Почему меня не поставили в твой отряд на ночные? — Потому что Ханджи удавится, но будет держать меня рядом с собой круглосуточно. А ты в отряде Леви. — Мерзкая карга. Знает же, что мы спим вместе! — Ей на это плевать. Ей на все плевать, кроме титанов. Тебе помочь найти «грелку»? — Нет. Я… разберусь. — Снова возьмешь Жана? — Эрен сжимает зубы. Ему тоже больно еще. Микаса это видит. Очень больно привыкать, что он больше не ее, а она — не его. И когда ушел в первую ночную, Микаса сдуру согласилась на Жана в качестве «грелки». Всю ночь не могла уснуть, ведь он трепетно дышал ей в шею, осторожно обнимал, и неловкость зашкаливала все возможные пределы. Жан знал, что они с Эреном расстались, и отчаянно ждал чего-то от этой ночи. А Микаса просто от безразличия ляпнула ему «ага, да, спасибо», когда он напросился к ней. В итоге на утреннем построении она сонная, смурная, зевнула чуть не в лицо капитану Леви. И получила едкое: — Не выспалась, Микаса? Сейчас я тебя взбодрю. Три внеочередных наряда на походную кухню! Ей, героине разведки, лейтенанту! И с Леви станется лично проверить, какую она таскает воду и насколько хорошо чистит картошку. Злопамятный карлик. — Нет уж, только не Жан, — Микаса, присев, вытаскивает из воды пару соринок. — Он к тебе прижимался? — тут же насупливается Эрен. — Конечно прижимался, Эрен. Мы поэтому по одиночке и не ночуем. Задубеешь ведь. — Прости. От ночных никак не отвертеться. Офицер там один, ты с Леви, я с Ханджи. — Да знаю я, — Микаса вздыхает. — Одна замерзнешь. — Может, с Сашей лягу. — С ней Конни ляжет, и ты это знаешь. Хочешь к ним третьей напроситься? Черт его знает, может тебе и не откажут. Микаса вымучено улыбается. Неловкие комплименты от Эрена. Он всегда говорит, что она очень красивая, подчеркивает, что считает ее привлекательной. Почему тогда у них в сексе все оказалось так... холодно? Микасе очень хотелось быть пылкой, жаркой, но она всегда чувствовала себя неловко от того, что его ласки не зажигали в ней огня. Были приятны, немножко волновали, но… И это все? Притворяться Микаса не могла, и от стараний Эрена испытывала жгучую вину, стыд, что не получается у нее с ним быть раскованной и жаркой. Она так ни разу и не кончила, сколько бы Эрен не старался ее довести. Под конец их романа они все чаще просто ласкались, нежно целовались и обоюдно делали вид, что слишком устали, слишком вымотались и заниматься сексом слишком опасно, нет подходящего места, подходящего времени, подходящего настроения, словом полно причин, чтобы этого не делать. Ни Микаса, ни Эрен просто не могли найти смелости, чтобы признаться, что просто не хочется. И они терпеливо ждали, когда желание достигнет той отметки, за которой уже плевать. В их девятнадцать это случалось достаточно часто, чтобы не возникало лишних мыслей. А потом Микаса решилась на те слова. «Нам нужно расстаться». Несколько дней они скандалили. Эрен не желал рвать отношений. Микаса в сердцах назвала его трусом. Чуть не разругались в дым, а потом улеглось, присмирело. И вот они снова друзья, семья, брат и сестра, с еще теплящейся привычной ревностью, которую, как рефлекс, невозможно пока унять. — Я отнесу. — Он тянется к ведру. — Нет. Знаешь же, если капитан увидит, еще один наряд мне вкатит. — Да пошел он! — Эрен не отдает ведро и упрямо тащит к их полевой кухне. Микаса закатывает глаза, но, конечно же, молчит. Спасибо, Эрен, ты так заботлив, хотя вес этого ведра она бы и не заметила, а вот если им попадется капитан, ей не поздоровится. *** Парни у вечернего костра чуть не дерутся за место «грелки» Микасы. Ей противно от этого, так что упрямо решает ночевать одна. Но ранней весной, когда ночью первая трава то и дело покрывается инеем, просто невозможно согреться в палатке в одиночку. Микаса просыпается от стука собственных зубов и в итоге не выдерживает, влезает босыми ногами в сапоги, заворачивается в спальник и идет к костру, чтобы хоть как-то согреться. Лагерь спит. Микаса, как сосиска на вертеле, крутится к огню то одним, то другим боком, от сонливости закрыв глаза. Не свалиться бы только в костер и не спалить спальник. Вот сейчас отогреется немножко и пойдет обратно. — Почему не спишь? Микаса вздрагивает и открывает глаза. Че-е-ерт! Перед ней собственной персоной, как обычно недовольный жизнью, капитан Леви. Черт! Черт! Он идет из дальней части лагеря, бумаги тащит. Спит капитан мало, и всем это отлично известно. — З-з-замерз-з-зла, — стучит зубами Микаса, кутаясь в спальник. — Йегер в ночной. Микаса кивает. — И ты решила, что лучший ему и мне подарочек — это подхватить воспаление легких и сдохнуть. Она молчит. — За мной. Микаса с тоской смотрит на костер. У него теплее все-таки, да и она не в форме, на ночь надевает тонкую майку и шорты. Не планировала отходить от палатки далеко. Но капитану разве объяснишь? Замотанная в спальник, в сапогах на босую ногу Микаса обреченно плетется за капитаном. Он доходит до офицерской палатки, тут на дереве горит факел. Леви подносит бумаги к свету, читает и отгибает полог. — Лезь. Микаса не смеет ослушаться. Наклоняется, лезет внутрь. В тамбуре сразу ясно, что тут живут двое. Слева в хаосе валяется посуда, одежда, бумага и книги. Перья и чернила усыпают все сверху, стоят какие-то пробирки неясного содержания. Зато справа в идеальном порядке сложены ножны с лезвиями для УПМ, три новых винтовки и ящик с патронами. На нем, аккуратно намытая, стоит личная посуда капитана, дальше лежит мешок, в котором Леви, видимо, хранит одежду. Микаса головой задевает что-то в темноте, отмахивается. На петельке, пришитой к шву потолка, висят плечики с коричневым пиджаком, ремнями для УПМ и белыми брюками. «Рабочая» форма разведчиков. Сегодня капитан в «офицерском» — длинном зеленом кителе, в котором ходит, когда его группа не дежурит и не тренируется. Палатки у них невысокие, во весь рост не встанешь. Микаса расстегивает пуговицы на внутреннем тамбуре. Внутри слева валяется смятый спальник, наверное Ханджи, судя по исписанным каракулями листкам и книге в кармашке. Справа, аккуратно стянутый ремнем, лежит спальник Леви. Микасе страшно неловко. Привычный быт в палатке заставляет ее видеть в офицерах простых людей. От этого немного страшно. Ведь простой человек может ошибаться. Может проиграть. А в каждом бою ей нужно верить, что капитан Леви никогда не проиграет. Что командор Ханджи всегда родит победный план. В кого ей еще верить, если не в них? Под палаткой набросаны еловые ветви, на полу под спальниками плотный брезент в три слоя, но все равно холод от земли еще какой. Микаса сдвигает спальник Ханджи и неловко садится, замотанная в свой. Леви забирается следом. Убирает бумаги в ящик в тамбуре, садится на брезент внутренней части и начинает снимать сапоги. — Стели свой. Микаса неловко выпутывается, раскидывает спальник как простынь. Дело привычное, один вниз, второй как одеяло. Вот только то, что она тут в коротеньких шортиках и маечке на босу грудь вместе с Леви, чертовски неловко. Леви раздевается, как будто в этом ничего такого нет. Аккуратно ставит обувь в тамбуре, расстегивает китель и снимает, разматывает шейный платок и несколько раз не может застегнуть на нем булавку в темноте. Микаса сидит на спальнике, обхватив колени, елозит по ткани пальчиками ног и смотрит на капитана, потому что больше то не на что тут смотреть. До тех пор пока Леви не тянет из брюк рубашку. Микаса сглатывает, отводит взгляд. Снова дрожит от холода. Палатка пустая и мерзлая. Леви брюки не снимает, Микасе от этого немножко поспокойнее. Только ленты на стопах разматывает и сует в сапоги. Микаса смотрит на его ноги. Она никогда не видела Леви босым. Странно. Ноги как ноги. «А ты чего ждала? Лап когтистых?» — она мотает головой. Дурацкие мысли. Леви вытаскивает из своих вещей еще одни плечики, аккуратно развешивает рубашку, китель и платок. Вешает на петельку ко второй форме. И не лень вот ему? Не лень, очевидно. Обнаженный по пояс капитан оборачивается и забирается в палатку. Застегивает тамбур. Микаса старается на него не глазеть. Видеть раздетых мужчин в армии — дело привычное. Слишком много времени они все проводят вместе. Леви расстегивает ремень, стягивающий его спальник. — Ложись, — кивает Микасе. Она неловко ерзает, пытаясь нащупать ту самую середину, где они будут достаточно близко к друг другу, чтобы греться, но чтобы не лечь... слишком близко. Вся эта возня в темноте странно волнует, хоть и нет в этом ничего такого. Просто… Она бросает на Леви косой любопытный взгляд. Он другой. Не такой как Эрен. Хоть и ниже, а крепче, мужественнее на вид. Может, даже немножко… потрепаннее, что ли. Не юный мальчик, уже пообтесался. Не такая гладкая кожа. Шрамы… У Эрена ни одного нет. Сила титана все стерла. И мышцы у Леви другие. Жилистые, на вид тонкие, худощавые, словно капитан голодает. Эрен в свои «неполные двадцать» еще такой мальчишка. А Леви в свои «за тридцать» смотрится… Мужиком. Почему-то именно это слово всплывает у Микасы в голове, когда она смотрит на его руки, голую грудь, а потом и на живот. Под пупком у капитана темнеют короткие волоски. Подбритые волоски от дорожки к паху. Микасу от осознания, что у Леви есть волосы в паху, и что он их бреет, и что она теперь об этом знает, опаляет странным жаром. Она ложится на бок, отвернувшись к стенке палатки. Леви набрасывает на нее спальник, пододвигается, совершенно не смущаясь обнимает и притягивает ближе. Микаса без защиты формы чувствует себя чуть не голой. Ткань надетой на ней одежды такая тонкая, мягкая, интимная. Ни от чего не защищает. Она разом чувствует, какой Леви твердый, горячий и… голый. Его грудь касалась ее голых плеч. Его рука рядом с ее рукой. Он обнимает ее, и ладонь капитана замирает на животе, а майка сбилась. Кончики его пальцев ложатся на кожу, а он будто не замечает. Может, и правда не замечает. Микаса устраивается, ерзает и случайно касается стопой его стопы. Торопливо убирает ногу. Леви с тяжким вздохом лодыжкой толкает ее стопы к себе, так что Микаса прижимается ими к его голени. — Грейся давай. Я тебя зачем сюда тащил? Она кивает. Трется стопой об его кожу, прижимается. Холодно ужасно, а от Леви и правда идет тепло. — Спасибо, капитан. Микаса лежит, закрыв глаза. Спать хочется невозможно, а от прижатого полуголого капитана и правда тепло. Но она не может заснуть. Потому что неожиданное соседство Леви ее… завораживает. Может вовсе и не в нем дело, а в том что она лежит… с мужиком. От него пахнет иначе. Он касается иначе, выглядит иначе. Его руку нельзя спутать с ее рукой ни при свете, ни в темноте. Его запах яркий, терпкий, неделикатный. Микасе это нравится. Так… остро. Ворочаясь, Леви мажет подбородком ей по спине, и Микасу простреливает от колкой щетины. У Эрена волосы мягкие, еще совсем юношеский пушок. Микаса приказывает себе спать. Ради этого они тут и лежат. Вот и спи! СПИ! Она успокаивается, кое-как примиряется с их соседством. Засыпает. А просыпается у него на плече, обняв поперек груди и заворотив на своего капитана ногу. Резко вскидывается, смущенно отстраняется. В этом никакого подтекста не было, одно желание тепла, и все же Микаса краснеет. Она прижалась к капитану как любовница! — П-простите, — бормочет тихо. Леви лежит на спине и читает бумаги при свете кристаллического фонарика, подвешенного в перекрестье дуг на потолке. — Выспалась? — спрашивает хмуро. — Да. — Тогда свободна. И я очень рассчитываю, что на дежурстве не услышу, как ты хлюпаешь сопливым носом. — С-спасибо, сэр. Она тянет свой спальник, обнажая Леви. Еще раз мажет взглядом по его груди, на которой спала. Боже, она же не терлась об него щекой или не дай бог не целовала во сне? А то Эрена она иногда целовала… Микаса складывает спальник и тут понимает, что ее майка вся сбилась, задралась, а из проймы рукава слишком неприлично выглядывает грудь. Торопливо одергивает, расстегивает полог и тянет свои сапоги. На голую кожу лезут неохотно, Микаса пыхтит, натягивая голенище, поднимает ногу, и наконец стопа проскальзывает. Она непередаваемым, чисто женским чутьем ощущает на себе взгляд Леви. Смотрит на него. Капитан лежит себе, бумажки перекладывает. Ей показалось. А если и нет… то они оба все равно сделают вид, что показалось. Микаса выбирается из палатки, аккуратно застегивает за собой полог и идет к себе. Вставать, умываться, завтракать и отправляться на построение. К капитану Леви. Микаса мотает головой. Очень странная ночь, но в одном капитану не откажешь. Она выспалась.