Будьте моей "грелкой", капитан

На следующем ночном дежурстве Эрена через три дня Микаса сама подходит к капитану. Леви стоит около повозок, проверяет бумаги, по которым прибыли их новые припасы. — Капитан Леви, Эрен в ночной сегодня. Можно я с вами переночую? — Я не планировал сегодня спать. Микаса замирает. Привыкла, что за место в ее палатке парни чуть не дерутся. Даже мысли не возникло, что он может отказать. — О… Простите, сэр. Но я тогда замерзну. — Что, других кандидатов на «грелку» нет? — Нет, — мрачно подтверждает Микаса. Кандидатов хоть отбавляй, вот только спать рядом с ними Микасу не устраивает. Саша ей прямо сказала, что они с Конни пересекаются именно в те дни, когда Микаса с Эреном расстаются, и терять их она ну никак не может. Жан, естественно, предлагал себя и клялся, что будет вести себя смирно. Но Микаса просто не может спать рядом с ними. С другими парнями. Она не доверяет им и не сможет заснуть. Капитан дело другое, он уж точно не станет ее лапать исподтишка. — Ладно, черт с тобой, — нехотя соглашается Леви на то, за что парни готовы лишний наряд отстоять. — Спасибо, — оскорбленно бурчит Микаса. Он поднимает глаза от бумаг. Она сглатывает. — То есть, спасибо, сэр. Я благодарна. Правда. *** На этот раз она ровно к отбою идет к офицерской палатке. В форме, со спальником и вещами. Не идти же через весь лагерь в своей «пижамке». В прошлый раз это получилось спонтанно. — Кхем, сэр, капитан, вы там? Тишина. Микаса лезет внутрь, застегивает полог и торопливо раздевается. Снимать ремни от УПМ сидя та еще задачка. Можно, конечно, плюнуть, расстегнуть все пряжки, но тогда утром надо будет заново застегивать, подгонять, затягивать. Морока одна! Сегодня у их отряда были тренировки, и Микаса в «рабочем»: белая рубашка, перевязь на бедрах, плотные белые брюки и ремни. Чертыхается, что забыла снять их у себя в палатке, но их тяжесть такая привычная, что действительно забыла. Ножны с баллоном и портупею с рукоятями сбросила привычно и пошла себе. Микаса, ужом извиваясь, выпутывается из ремней, расстегивает и снимает рубашку и слышит голоса. — Я проверю лично, — как всегда резко. Леви. — И лично вывожу мордой в реке, если еще раз увижу такое. — Да, сэр! — бодро отвечает кто-то, и шаги подходят вплотную к палатке. Дергается полог, Микаса видит Леви. Высотой палатка ему по грудь, он наклоняется собираясь войти. Микаса дергает внутренний полог, закрываясь. — Сэр! Я не одета! Леви замирает. Пятится. Задергивает полог. — И какого черта ты там «не одета», Аккерман? — Я переодеваюсь, сэр. Пожалуйста, дайте мне пару минут. — Даю одну. Микаса падает на спину и отчаянно торопливо тащит с себя жесткие форменные брюки. Ленты на груди сегодня днем ослабли, Саша помогла закрепить каким-то узлом. Микаса заводит руки назад, пытаясь ухватить. Нащупывает узел, но никак не может распутать. — Ну все ты там? — недовольный голос капитана. — Минуту! Она плюет на бинты, влезает в майку, вползает в шорты. — Все! Леви склонившись заходит в тамбур, приседает на корточки перед ящиком, открывает, ищет какие-то документы. Он сегодня тоже в «рабочем»: короткий коричневый пиджак не скрывает поясницу, и Микаса видит, как натянулась ткань рубашки. Вспоминает, как Леви тащил рубашку из брюк в прошлую ночь. Почему она это вспоминает? — Простите, сэр. — Микаса отплевывается от сбившихся волос, садится на колени. — Вы согласились, и я пришла к отбою, я вошла без спроса, но я подумала, что могу… — Завались, Микаса. Зудишь как муха. — Он смотрит в бумаги. Что-то убирает, что-то берет с собой и уходит, задернув полог. Микаса снова вступает в неравный бой с бинтами. Но Саша надежно спасла ее от конфуза голой груди. Микаса никак не может распутать узел на спине. Смотрит кругом, высовывается в тамбур. Не клинком же от УПМ резать, да она себе ухо отмахнет! Леви возвращается через пару минут. Заходит в тамбур, отдергивает внутренний полог и садится на брезент. Начинает снимать сапоги. — Простите, сэр, — еще раз винится Микаса. Он смотрит на нее. Она благоразумно затыкается. Расстилает свой спальник как в прошлый раз. Вопросительно смотрит на капитана, ожидая его разрешения прикоснуться к его, снова туго стянутому ремнем, но Леви сидит спиной и занят ровно тем же, чем была она пять минут назад. Выпутывается из ремней УПМ. Микаса смотрит. Такое привычное для них действие. Он тащит ремень с плеча, грудной, значит, уже расстегнул. Заводит назад руку, чтобы вывернуться. Снимает со второго плеча и отпускает. Спинная пластина и ремни падают около его ягодиц. Под ремнями на белой рубашке привычные влажные полосы. Под ремнями всегда потеет. Леви разматывает перевязь на бедрах, расстегивает поясной ремень, поддевает ремни на бедрах, чтобы стащить как все — вниз. Чтобы не расстегивать. Ремни тугие, он подсовывает палец и они жадно впиваются в плоть. Микаса смотрит, как он снимает их, и тело подпевает. Да… теперь вот легче. Всегда легче, когда этот ремень поддается. Она, сглотнув, отворачивается и берет его спальник. Без спроса расстегивает, как-то слишком задумчиво вытаскивая язычок ремня из прорези. Чего она уставилась? Ремней от УПМ, что ли, не видела? И на капитане сто раз видела, да только не как он их снимает. Леви всегда облачается где-то у себя. Всегда уже собран и готов. Эти падающие с него ремни отчего-то волнуют Микасу побольше одежды. Ведь она знает, где они давят, как лежат на теле и как приятно снять их после целого дня. Погладить, помассировать тело. Леви, естественно, себя не гладит. А может, и хочет. Микаса не знает. Догадывается только. И от мысли, что Леви, как и все, может погладить себя по бедру, разминая мышцы, ей вдруг снова жарко. Глупости какие! Она расстилает его спальник. Ложится, закутывается. Капитан в этот раз копается дольше. Шуршит одеждой, Микаса не смотрит. Он залезает под спальник, задевает ее ногу, и она понимает, что он снова в брюках. Вот и чудесно. Хотя, наверное, ему не слишком удобно. Но не предлагать же капитану снять брюки! Это… немыслимо просто. Бок Леви соприкасается со спиной Микасы. Он устало вздыхает, ерзает, устраиваясь удобнее. Микаса закрывает глаза и пытается заснуть. Но ленты сдавливают грудь и лежать в них неудобно. Она пытается сдвинуть, не выходит. Ерзает, пытаясь найти положение поудобнее и наконец сдается. Не сможет она в них спать! — Сэр, у вас есть нож? Леви хмыкает в полумраке. — Меня зарезать хочешь или вскрыться решила? Микаса садится, задирает майку на спине, показывая ему бинты. В палатке темно, так что Леви, видимо, не может рассмотреть. Касается, пытается поддеть бинт. Но тот плотный, палец не просунешь. Микаса замирает. Эти проклятые бинты ей необходимы, потому что грудь у Микасы совсем не маленькая и, если не бинтовать, всерьез мешает тренироваться и сражаться. И этих ее бинтов, как и белья, из мужчин касался один только Эрен. Микаса от прикосновения Леви… застывает. Для него это может и ничего такого, а для нее… интимно. Леви садится, сует руку между полотнищами и затаскивает в палатку сапог. Вытряхивает из него складной нож. — Зачем вы носите нож в сапоге? — удивляется Микаса. — Тебе нож нужен или объяснения? Он быстрым движением раскрывает лезвие. Щелк. Смотрит ей в глаза. Микасе не по себе. От того, как привычно он его держит, от секундной задумчивости, какой-то мрачной мечтательности в его взгляде. Он, она, теснота, темнота. У него в руке нож. Микаса знает, что приставлять его к горлу Леви не привыкать. У нее волоски дыбом встают. «Опасный. Он опасный», — шепчет ей тот самый врожденный инстинкт. Она видела, как Леви убивает. Титанов и людей. Безжалостно, быстро, четко, изящно. В эти минуты в нем есть кровавая мрачная красота. И сейчас в эту секунду Микаса чует ее, видит, осязает. — На, — Леви протягивает ей нож рукоятью вперед. Микаса смаргивает наваждение какого-то другого Леви, которого она никогда не знала и надеется не узнать. Кашляет, чтобы прогнать видение подальше. Это ее капитан. Она ему полностью доверяет. — Вы не могли бы? — Микаса отворачивается, подставляя ему спину. — Там узел, не могу распутать, надрежьте его, пожалуйста. Леви водит рукой, выискивая где резать. Микаса постыдно вздрагивает от прикосновения, надеясь, что он не заметит. Да что с ней такое? Под лезвием скрипит плотная ткань. Леви осторожно надрезает, складывает нож и руками рвет остатки бинта. С треском ткань поддается. — Свободу сиськам Микасы. Микаса неверяще моргает. Что… что он сказал? Ей, наверное, послышалось. Микаса медленно оборачивается. Леви давит смех. Он… смеется! Зрелище в принципе нереальное, а уж то, над чем он смеется, и вовсе ставит Микасу в тупик. — Извини, — он сует нож обратно в сапог, выставляет его в тамбур. Микаса видит, что он все еще с трудом удерживается от смеха, головой даже мотает. — Я не виновата, что у меня есть… грудь, — обиженно говорит она. Начинает сматывать ленты под майкой. — Я, что ли, виноват? Она торопливо убирает ленты к одежде и оборачивается. Леви лежит на спине, устало трет лицо. К ночи у него проступает щетина, подбородок становится темнее, еще суровее на вид, но бриться на ночь в походном лагере капитан не утруждается. Некоторые парни и вовсе за две недели обросли бородками, но не Леви. Этот педант бреется каждое утро. Спальник закрывает его только по пояс, грудь обнажена. Все такая же твердая и жесткая на вид. Леви затаскивает руку за голову, и Микаса видит подмышку. Выбритую. «А там он, интересно, как часто бреется?» — мелькает пошлая мыслишка. Микаса скорее отводит взгляд. Ее грудь без давления бинтов сразу больше, в мягкой майке бесстыдно… заметная. Микасе по-честному хочется помять ее, почесать после стольких часов в бинтах, но конечно же она не решается при Леви. Ложится, закутывается, прижимается к капитану спиной и пытается уснуть. «Сиськи». Как он мог так просто сказать это слово? Эрен всегда умалчивал. «Тебе нравится, когда я их касаюсь?» От него и «грудь» то было не услышишь. А уж это мерзкое похабное словцо! Сиськи… Какая гадость! Мерзкий пошлый солдафон! Микаса во сне все оправдывается перед кем-то. Она не виновата, что у нее сиськи. Куда она их денет? «Большие, сочные сиськи…» Чей это голос? Кто это? Кто-то мнет ей те самые сиськи, обнимая со спины, без какого-либо трепета и нежности. И Микасе нравится. Да, черт побери, нравится, что ее слишком уж приметные для разведки формы нашли себе то самое, единственно верное применение в крепких мужских ладонях с аккуратными ногтями и венками на тыльной стороне запястья. «Хорошие… Славные… Чертовски горячие сиськи…» — шепчет ей кто-то на ухо и все сжимает, сжимает, трогает, дразнит. — М… — Микаса просыпается. Но сон слишком томный, жаркий, она не сразу выныривает из него. Ее обнимает со спины мужчина, ничего непривычного. Эрен… Но это не он. Там ее ласкал не он… Эрен никогда бы не стал так ее трогать. Эрен касается, а не мнет. Эрен щекочет не дыша, а не оттягивает соски… Микаса сонная, одурманенная тянется к тому образу, такому порочному, такому волнующему. Шарит рукой и сжимает грудь. Да… Приятно… Вот так, посильнее… Ерзает, прижимаясь к твердому телу сзади. Сжимает сосок сквозь тонкую майку, потирается ягодицами об узкие мужские бедра. Да… это возбуждает ее… Да… И тут она просыпается окончательно. Замирает, как замирала, заслышав титановую поступь. Дышать перестает. Она в палатке офицеров. Эт-то же… Леви! Леви лежит с ней. Леви вжимается ей пахом в задницу. Это его грудь она чувствует спиной и его дыхание шевелит ей волосы. С ней капитан Леви… И картинка из сна так складно ложится на реальность. Леви мнет ей грудь, Леви шепчет ей пошлости, Леви властно заставляет ее признаться во всех грязных желаниях. Микасу простреливает острой волной постыдного, преступного возбуждения. Именно потому что с ней рядом лежит Леви, который может сказать «сиськи», бреет пах и наверняка трахается, а не занимается любовью. Ее встряхивает, между ног сладко, голодно сжимаются мышцы, а пальцы сами собой еще разок тянут сосок. О ЧЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕРТ! Микаса медленно отстраняет руку от груди и жмурится. Он спит. Спит. СПИТ! А э-то просто… недоразумение! Она не возбудилась, думая о капитане Леви. Нет! Этого не может быть. Микаса лежит неподвижно, не знает, сколько прошло времени. Леви сонно шевелится через какое-то время, переворачивается на другой бок. Микаса снова может дышать. Она чувствует себя последней извращенкой. Господи боже, что она там навоображала о своем капитане! О мелком злобном коротышке Леви! У нее просто давно не было секса. Уже три месяца, вот поэтому… «Такого секса у тебя никогда не было», — ехидничает голос в голове, и Микаса привычно его душит. Который час? Она уже может сбежать отсюда? Лежать рядом с Леви после такого невыносимо стыдно. Микаса приподнимается. Плевать! Она пойдет прямо в спальнике. Не станет одеваться. Она… она должна бежать отсюда! — Еще рано, — говорит Леви на ее возню. — Откуда вы знаете, сэр? — Часовые не менялись постами, значит трех еще нет. Куда собралась? — он лежит себе сонный. — Я… выспалась. — Рад за тебя, — Леви зевает, трет шею. — Крайне неэгоистично с твоей стороны бросить меня мерзнуть. — Простите, сэр. — Микасе стыдно. Она ведь тоже ему так-то «грелка». — Я могу остаться, чтобы вы доспали, — уныло предлагает она, умирая от стыда. Он смотрит на нее устало, своим привычным мрачным взглядом. — Смутилась, что ли? Микаса чувствует, как щеки наливаются жаром. — Сэр? — Слушай, я понимаю, что у тебя бывают сны интересного содержания о твоем милом мальчике Эрене. И нет в этом ничего такого. Ложись и спи. Мне плевать. Микаса сглатывает вязкую слюну. Да если бы о милом Эрене… — Простите, сэр. Я… я лучше пойду. Извините. Она сгребает вещи, тащит спальник с Леви и ползет к выходу. Как назло в темноте попадает ногой в петлю ремня и падает прямо на Леви. Черт побери, чуть не лицом ему на пах! — Извините! — вскрикивает в панике. — Господи, Микаса! Чего ты орешь, будто член мне откусила? Да что с тобой? — Ничего! — Микаса отскакивает от него, вжимается в стенку палатки, рассыпает одежду. Торопливо, панически собирает тряпки в темноте. Леви садится, открывает шторку на кристаллическом фонаре, подвешенном на потолке. Палатку заливает холодный синий свет. — Вот теперь ты действительно действуешь мне на нервы, Микаса, — угрожающе говорит Леви. — Ты понимаешь, чем тебе это грозит? Микаса замирает. Обычно возникла бы картинка конюшни, или общего туалета, или опостылевшей походной кухни. Но в этот раз в ее голове слишком много секса. Леви угрожает ей в интимной тесноте палатки. Она видит его голые руки, плечи, грудь, маленькие соски и пупок. Она видит его тут наедине, раздраженного и обнаженного, без привычной строгой армейской формы. И Микаса представляет что-то… другое. Как именно он мог бы наказать именно ее. Пищит в отчаянии: — Пожалуйста, сэр, можно мне уйти? Мне правда надо! — Да вали куда хочешь! — раздраженный Леви смотрит, искренне недоумевая. — Спасибо! Микаса чуть не плача собирает свои шмотки и вылетает наружу. Обувает сапоги уже на улице и пулей несется в свою палатку. Забирается. Ложится, закутывается и велит себе не думать ни о чем. Не думать! НЕ ДУМАТЬ! Но не думать не получалось. Ее трясет от страха и стыда. Капитан заметил! Что именно он видел? Что понял? Он слышал, как она стонала? Как дышала? А что если она во сне что-то говорила? Леви видел, как она трогала себя? Сполз ли спальник? Он видел, как она сжимала сосок? О Господи! Она же отодвинула спальник и лежала почти на спине! Он в-видел? И понял. Он понял, что ей снился эротический сон, и видел, как она ласкала себя после! Он видел, он понял, он смотрел и слышал… О ЧЕРТ! Почему ее это заводит?! Микаса утыкается лицом в спальник и чуть не визжит от ярости. Какого черта! Почему?! Почему ее это заводит?! Но ее слишком захлестнул этот ужасный сон, слишком завела вся эта неловкая стыдная ситуация. Микаса не может уснуть, не может унять в теле нервную дрожь, не может перестать ворочаться, ощущая, как ткань спальника касается ее кожи. Она борется с собой долго, а потом прикусывает губу и лезет рукой в шорты. Она просто… просто ей нужно и все. Нужно расслабиться. Нужно кончить и позабыть… Об этих стыдных мыслях. Она привычно находит нужное место, где ей приятнее всего, касается, влажно дыша раскрытым ртом в уголок спальника. «Сиськи, мать твою! — вертится у нее в голове. — Чертов ублюдок!» И ее снова простреливает. Снова выгибает томно. Именно от мысли о «чертовом ублюдке», который мог бы, о, наверняка мог бы, мять ее «сиськи» и шептать ей всякие пошлости на ушко при этом. Микаса хнычет от отчаяния. В ее фантазиях никогда не было никого конкретного, и уж конечно она не думала, что в них когда-нибудь появится Леви со своим проклятым выбритым лобком! Она не может больше сопротивляться. Не хочет. Все, что она хочет, чтобы это прекратилось. Микаса хочет кончить, и плевать ей уже на все. Она представляет, как капитан тащит ее руку к своему паху, заставляет забраться за пояс брюк и нащупать член. «Нравится, Микаса? Хочешь его?» Какой он у него? Большой, маленький, толстый, тонкий? Он уже влажный? У него бы уже стоял? Хоть немного бы, но встал на нее? Микаса неистово дрожит, бешено лаская себя пальцами. Представляет, как ее рука сжимается на члене Леви, а он уже плотный, твердый, горячий. О чеерт, еще чуть-чуть… немножко… Леви в ее фантазии хватает за затылок, целует ее. Агрессивно, с языком, развратно и пошло. «Хочешь? Ты хочешь… Признайся уже, что хочешь…» Микаса корчится в спальнике, давя стоны и стараясь дышать не слишком шумно. Нельзя шуметь, она в палатке посреди лагеря. Нельзя чтобы кто-то услышал, чем она тут занимается. Она выдыхает, скользит пальцами ниже, делает несколько толчков в глубину. Она такая пустая, такая голодная. Снова возвращает пальцы на клитор. Да давай же ты! Давай! Мне нужно! Но оргазм ускользает, прячется, никак не приходит. Микаса так заводится, что плевать уже на все. Раскидывает бедра, выгибается, лезет второй рукой под майку мнет грудь, сдавливает сосок. Тихо, воровато стонет, распаляя себя. Под ее закрытыми веками капитан Леви бросает ее на спальник животом. Грубым точным движением, которое она столько раз видела у него в бою. Заламывает ей руку, коленом раздвигает ноги. А она, конечно же, голая под ним. Он грубо входит и трахает ее. Не любовью с ней занимается, не осторожненько вставляет ей не дыша, а грубо, горячо, раскованно трахает. «Ты ведь хочешь, чтобы тебя трахали, Микаса?» Почему она так четко слышит его голос? Эти слова его голосом? «Давай, попроси, я знаю, что ты хочешь этого…» — Ммм… Да… да, черт возьми!.. Да!.. — шепчет она Леви в своей фантазии, и ее выгибает. Встряхивает, зажигает неистовыми искрами. Микаса мычит, подтягивая колени к груди. Внутри пульсирует и сжимается, она слепо раскрывает глаза, вздрагивая снова и снова. Пальцы в скользкой смазке неистово ласкают клитор, отправляя ее в блаженство, куда-то прочь из этого мира. Микаса откидывается на спину. Унимает дыхание, поглаживая себя, растягивая удовольствие от сладких судорог, заставляя тело еще раз прочувствовать весь этот сладкий взрыв. Вытаскивает руку из шорт, переворачивается на бок и мгновенно засыпает. *** В шесть утра с дежурства возвращается Эрен. Залезает к ней, обнимает, зевая на ухо. — Привет. — М… — Микаса чувствует себя ужасно. Грязной извращенкой. И немножко изменницей. Хотя она ведь ничего — НИЧЕГО — не сделала. Ну поласкала себя, с мыслями о другом. Это же не считается, да? И они с Эреном расстались. Не считается, да? ДА, ВЕДЬ?! Ей, увы, некому ответить. Даже с Сашей, с которой у нее доверительные отношения, Микаса не сможет обсудить пошлую фантазию о капитане Леви. Просто из дикого страха, что легкомысленная подруга проболтается кому-нибудь, а слухи расползутся и дойдут до ушей Леви. Она умрет на месте, но никому не признается, что ласкала себя с мыслями о нем. — Во сколько тебе на построение? — В семь. — Есть час поспать. Эрен целует ее в висок нежно-нежно. — Да, посплю. *** На построении Микаса стоит такая же как все. Так же как все пялится перед собой и слушает приказы капитана. И он смотрит на нее так же как на всех прочих. Ни одного косого взгляда. Микаса откуда-то точно знает, что Леви никому не скажет о том, что было в палатке. А уж она точно никому не скажет, что было после. — Разойтись. Микаса стоит. — Тебе особое приглашение нужно, Аккерман? — говорит ей Леви раздраженно как и всегда. И Микасе немножко стыдно, но больше спокойно. Глупости это все. Не стоит придавать значения. — Нет, сэр. Так точно, сэр. — чеканит она и идет прочь.