Будьте моей "грелкой", капитан

Все сборы вещей оказываются напрасными. Леви балует их комплиментами в своем стиле. Они движутся «как хреновы черепахи», теряют одну лошадь в овраге «как сраные слепые куры», и четверо из отряда «идиоты особой категории» забыли личные фляги для воды — основную экипировку. Леви лютует. Так злится, что вместо лагеря просто выставляет всех в ночной дозор. Заставляет всю ночь стоять на деревьях, а утром сесть в седла и трястись обратно до лагеря еще четыре часа. Выносливость их проверяет якобы. Назад они возвращаются чуть не ползком. Микаса клюет носом в седле, как все, но льстит себе, что чуть меньше, чем все. Спать хочется неимоверно. Поели они только то, что отобрали у Саши. Отбирали, ясное дело, с боем. Леви с невозмутимым видом заявил, что в походе может не быть еды, воды или времени для сна. Вот и голодайте. — Живо в седла, отродья! Нашлись неженки! Кто последний приедет в лагерь — будет чистить мои сапоги неделю. И они трясутся. Лошади ночью отдохнули, рысцой самое то. Но на рыси не заснешь, а вот на шагу можно пару минут подремать. Всего на пару минут прикрыть глаза… Все так вымотались за сутки, что даже угроза чистить сапоги капитана не работает. Колонна растягивается, все еле едут, спят в седлах. Микаса не исключение. Дремлет себе. Лошадь спотыкается, она встревоженно вздрагивает и понимает, что она последняя. Так-то это ее позиция. Леви впереди, она как второй офицер сзади. Он, что, и правда заставит ее чистить сапоги? Микаса так устала, что сил нет ни на страх, ни на пошлые фантазии. Они приплетаются в лагерь, все ползут поесть и по палаткам. Микасе их с Леви палатку еще только предстоит поставить. Она выбирает место посуше, рубит ельник. Расставляет палатку, таскает его вещи. Спотыкается, когда несет ящик с лезвиями, и благодарит Бога, что не разбила какую-нибудь его драгоценную кружку. В этой палатке нет петельки, чтобы повесить форму. Микаса бредет к снабженцам, берет иглу и кусок бечевки и пришивает, криво-косо, но пришивает проклятую петельку и вешает форму капитана. Все! Она будет спать! Вползает в палатку, расстегивает спальник и тащит с себя ремни УПМ. И тут понимает, что ее ночные одежки остались где-то в палатке снабженцев. Там валяется ее майка и шорты. Нужно встать. Нужно идти, искать и потом только возвращаться. Микаса не способна. Она просто стаскивает с себя одежду. На дворе день. Леви до ночи не придет. Она просто прикорнет на часок, а потом встанет и найдет одежду. А если он и появится, ну и пусть! Пусть найдет ее голой в спальнике и, может быть, что-то сделает с ней, ей плевать уже! Микаса снимает форму, распутывает бинты. От целых суток в них грудь ноет. Она мнет ее, стонет болезненно. Пропади все пропадом! Больно! Микаса закутывается в спальник и мгновенно отрубается. Просыпается Микаса в темноте. Слишком темно. Она, похоже, проспала и ужин, и вечернее построение. Леви ее прибьет. Микаса ворочается и тут понимает, что капитан лежит рядом. Микаса в ужасе замирает. Осторожно касается ткани под собой. Спальник. Боже мой! Она лежит голая в одних трусах! С капитаном! Микаса слышит, как Леви тихо сопит. Значит, действительно спит. Только поэтому она решается оглянуться и осмотреться. Они спят как обычно. Накрытые его спальником. А под ними ее спальник, в который она завернулась, когда легла спать. Он… он ее раскутал. Стащил с нее спальник, расстелил, подсунул под нее. И накрыл своим. Он видел ее голой. В одних трусах. И уже не в первый раз. И просто закутал ее обратно и лег рядом? И дрыхнет себе. Микаса от первого шока и ужаса доходит до отчетливого разочарования. Вот так. Нашел он ее голой в спальнике, и что? Просто лег себе и спит. Плевать ему, что она тут у него под боком голая лежит. Ничего он не испытывает по этому поводу. А ее пробирает от каждого прикосновения. Леви вздыхает, ворочается и, как и пару раз до этого, прижимается к ней. Зарывается носом в волосы. Не в затылок, как, бывало, зарывался Эрен. Леви ниже, его нос попадает в мягкое местечко чуть выше основания шеи. Именно туда, где волосы начинаются, в мягкую ямку. Микасу от этого сладко мурашит. Леви сопит, горячий воздух дыхания щекочет ей кожу. Микаса голая. Одни трусики. Леви во сне не стесняется, обнимает поперек живота, прижимается. Микаса чувствует, что он одет. Мало того что в брюках, так еще и в кофте какой-то. Она закрывает глаза, ощущая этот постыдный контраст. Он чуть не полностью одет, она беззащитно обнажена. Маленькая полоска тонкой ткани, прикрывающая самое интимное, и все. Вся ее кожа голая, ощущение от прикосновений становится невыносимо ярким от осознания этого. Ей нужно разорвать объятия, хотя бы накинуть рубашку, разрывая этот острый порочный контакт. Нельзя лежать вот так, голой. Что капитан подумал? Что она бесстыжая? Что она пытается его соблазнить? Даже если и так, он, очевидно, не соблазнился. Микаса осторожно шевелится, и Леви сонно ворчит что-то. Не слово, просто какой-то звук. Она в панике замирает. Может, лучше просто закрыть глаза и снова заснуть, а утром проснуться одной, ведь Леви встает гораздо раньше. И обоюдно с капитаном сделать вид, что ничего не было. Что не видел он ее голой и не спал, прижимаясь к ней голой. А если и видел, то плевать ему на это. Ладно, просто сделает вид, что не просыпалась. Так лучше. Просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было. Микаса закрывает глаза, расслабляется, пытается заснуть. Но она слишком бодра, выспалась за целый день, и сон не идет. Не просто «не идет». От близости Леви, от обилия горячих мыслей, от откровенного возбуждения он просто бежит прочь от нее. Микаса обнаженная лежит в теплых объятиях, окутанная его запахом, и не может заснуть. Слишком смущающе. Слишком похоже на фантазию, сопротивляться которой нет сил. Леви ворочается и жмется к ней. Сильно, с желанием, которое обнажает только бесстыдство сна. Микаса вся замирает. Жадно, умирая от желания большего, прислушивается телом к каждому его движению. И когда Леви вталкивает колено между ее бедер, а его рука с живота ползет чуть выше и костяшки задевают грудь, Микаса дрожит от простого, очевидного возбуждения. Ее возбуждают его прикосновения. Эти сонные, невинные прикосновения ее возбуждают. Она могла бы позволить себе на секунду представить… Всего на секундочку позволить себе поверить, что эти прикосновения — не жалкие сонные крохи желания тепла, а просто прикосновения. Просто Леви касается ее, потому что хочет коснуться. Хочет втолкнуть колено между ее бедер, раскрывая ноги, и руку он тянет, потому что не прочь сжать ее «знатные сиськи» в ладони. У Микасы тоненько дрожит дыхание. Тяжелеет. Становится слишком громким. Она сжимает губы и теперь дышит носом, но даже так слышно — слышно! — что она возбудилась. «Это неправильно» — журит она себя, но журит слабо, прекрасно понимая, что не может остановиться. Она кусает губы. Она — последняя извращенка. Капитан просто спит, а она течет. Это ужасно. Ужасно! Это неправильно! Это извращенно. Так нельзя. Нельзя, нельзя… Микаса почти невесомо, затаив дыхание, ведет пальчиками ног по голой стопе Леви под спальником. Капитан так сильно одет, рукав кофты длинный, брюки. Только лицо, ладони да стопы. Теплые, шершавые, небольшие. Микаса гладит кончиком пальца ямку под пяткой, и Леви снова ворчит что-то, убирает стопу. Ему щекотно. Она пощекотала капитана Леви. Микаса кусает губы, облизывает их. Прохладный воздух сразу холодит нежную кожу. Очнись, Микаса. Что ты творишь? Но он спит. Так и сопит ей в шею. Микаса сглатывает. Шалость остается незамеченной. И снова пьяное, воровское, азартное чувство безнаказанности кружит ей голову. Микаса никогда не напивалась, но сейчас чувствует себя, словно выпила целую бутылку. Ей уже плевать. Она просто не в себе. Не может отвечать за себя. Все это слишком для нее. Она… возбуждена. Она чувствует себя соблазненной, хотя никто ее не соблазнял. Она хочет быть соблазненной. Микаса чуть поворачивается, на сущий сантиметр сползает ниже, и рука капитана становится еще чуть ближе к соску. Она не открывает глаз. Она спит. Просто спит. Может же она во сне чуть-чуть повернуться? Под спальником Микаса не видит, но чувствует его пальцы, словно они — раскаленное железо. Если бы он прикоснулся. Если бы протянул руку и сжал грудь. Просто и жадно, если бы обнажил перед ней желание, как бы она ему ответила. С какой жаждой! Ну почему он не хочет? Почему безразлично дрыхнет? В полудреме она представляет, что отважно поворачивается к Леви и целует его. Почему бы ей просто не сделать это? Разбудить его поцелуем и одними глазами попросить. Да, попросить. Так вот просто попросить заняться с ней сексом. Потому что она хочет его. Так уж вышло. Она не знает как, не понимает и не помнит, почему это произошло, но сейчас ей хочется именно его… Хочется, и она не может просто взять и унять этот зуд. Микаса лежит долго; когда Леви шевелится, ее накрывает острой волной мурашек. Он сопит во сне, и ее тоже смарывает дрема. Потом он снова ерзает, и Микаса снова смакует сладкие детали. Где он прикасается, как дыхание чувствуется на коже. Она то ли спит, то ли нет, но в ее голове жаркие картинки сменяют одна другую. Она представляет, как Леви медленно сдвинул бы спальник, обнажая ее, как потяжелело бы его дыхание, как сверкали бы в темноте стальные глаза и дрожали бы его руки, когда он торопливо потащил бы с нее трусы. Она представляет, как он целуется, влажно, жарко, неосторожно, с бесстыдными звуками, и шепчет ей всякое. «Так не терпится?.. Раздвинь ноги…» А потом она представляет, как он берет ее тихонько, осторожно, воровато толкаясь под спальником. И они оба делают вид, что ничего и не происходит, только давят шумное дыхание, только прячут в нем стоны. Микаса неистово сжимает спальник и уже не понимает, где это происходит — наяву или в ее грезах. Ее рука ползет ниже, она кончиками пальцев касается ладони капитана на животе. Отдергивает руку. Ничего. Леви так и сопит себе. Снова она ходит по краю, и снова ее не ловят. Пьяно, безбашенно, дико. Ей нравится это ощущение. Ей нужно все больше… Микаса осторожно, не дыша исследует его ладонь под спальником. Расслабленная, безвольная, сонная… Она не такую его руку хочет ощущать. Ей нужно, чтобы он касался ее с жаждой, властно, нетерпеливо. Чтобы хотел ее. Желал ее. Чтобы сказал ей прикосновением, что она красивая, жаркая, самая желанная… Микаса прикусывает губу, тянет руку еще ниже, гладит свой пупок и наконец касается лобка. Начинает гладить себя очень осторожно, почти невесомо. Пальцы проскальзывают по влажной ткани трусов. Она течет. Тут, с Леви, течет. Позор. Стыдно. Безумие. «Прекрати, Микаса. Так нельзя! Нельзя! Убери чертову руку!» Она убирает. Но поздно. Уже перешла грань один раз, и снова коснуться себя становится слишком просто, а от того слишком соблазнительно. Леви ведь спит. Он и не заметит. Она только чуть-чуть погладит себя, и все. Не собирается она тут… не собирается… Ей просто нужно хотя бы пару прикосновений. Она не станет кончать. Даже и мысли нет. Ей бы только пару прикосновений… Но от каждого прикосновения в объятиях Леви ее словно током бьет. Какое там забавляться сама с собой. Тут от каждого касания ее пробирает до костей. Как же это стыдно. Как неправильно и как возбуждает. Микаса до боли прикусывает губу. Она не станет. Она сейчас прекратит. Это просто… безумие. Она вот сейчас перестанет. Все равно ведь не кончит. Не стоит и начинать. Но она уже начала, и возбуждение жжет и колет тело, яркое как никогда. Микасу колотит нервной дрожью, ей приходится сдерживать дыхание, чтобы не было слышно. Леви спит, и пусть спит дальше. Что, если Леви застанет ее вот так, с рукой в трусах, всю дрожащую от возбуждения… Она же не хочет этого? Или мечтает об этом? Микаса уже сама не понимает. Просто снова и снова гладит себя и наконец не выдерживает, лезет рукой под белье. «Перестань! Опомнись! Что ты творишь?!» Поздно. Она уже зашла слишком далеко. Ее пробирает от первого же прикосновения. Голого по коже, по влажным от смазки губам. Она течет… Она хочет… Ей нужно… Микаса ерзает, чуть приподнимает бедро. О, да! Вот так ей удобно. Вот тут… еще вот здесь… Дыхание срывается. На животе рука Леви, к ягодицам прижимаются его бедра, жесткая ткань брюк царапает кожу. На шее его горячее дыхание и его запах… Его запах окутывает все кругом… Микаса ласкает себя. Сначала робко, осторожно, но ничего не происходит, и она все смелеет, заводится все больше. Все тело напрягается, сжимается пружиной. Ее спина в объятиях Леви каменеет, она изгибается, расслабляется и снова напрягается. Пальцы движутся все свободнее, все наглее. Дыхание все бесстыднее, все громче. Господи, если он не спит… Если он не спит… Микаса на секундочку выныривает из дурмана возбуждения и слушает. И ничего не слышит. Леви не сопит больше. Несколько секунд она лежит не двигаясь. Она может себя поубеждать. Может сейчас просто сделать вид, что ничего не было. Может отважно, как в своих фантазиях, повернуться и поцеловать его, предлагая поддаться желанию. А он молчит. Лежит и молчит, слушая, как она тут… И Микаса снова закрывает глаза и продолжает себя ласкать. Пусть. Плевать. Она хочет, чтобы он видел. Пусть слышит, пусть чувствует. Она хочет, чтобы он возбудился. На нее. Потерял голову от нее. Хочет… Микаса медленно раскрывает бедра. Осторожно, робко, почти незаметно, но именно что почти незаметно, трется задницей о пах Леви. Конечно же, он это чувствует. Не может не чувствовать. Если бы ощутить, что у него стоит. Если бы ей между ягодиц ткнулся его твердый член, сжатый ширинкой. Она бы, наверное, тут же кончила. Просто от осознания, что они оба возбудились от близости друг друга. От доказательства, что это происходит не в ее фантазии. Что Леви, которого она воображает, Леви, который может возбудиться и желать кого-то, действительно существует. Но то ли он лежит не так, то ли и правда у него ни капельки не стоит. Микаса ничего не чувствует. Это охлаждает ее, она еще пару раз ерзает и не может сдержать тяжелое дыхание — она уже так сильно завелась, что не заметить это может только слепой. Леви не слепой. И он не спит. Только делает вид. Она знает это. Он знает, что она знает. Микаса хоть и закутана в спальник, чувствует себя бесстыдно обнаженной. Потому что ее желания, ее уязвимость, ее жажда — все на виду. Она хочет… Почему он не отвечает ей? Почему не упадет с ней вместе в этот омут? Ей так тяжело было решиться на это. И вот что она получает? Почему?.. Он не хочет ее? Совсем? Она не привлекает его?.. Почему? Что с ней не так? Ну почему? — Долго ты возиться будешь? — говорит капитан негромко и едко. — Может, тебе помочь уже? Микаса замирает. Возбуждение почти стирает стыд, заставляет умолкнуть страх. Но голос Леви едкий, злой, издевательский. Ни разу не томный шепот, чтобы возбудить ее еще сильнее. Он словно пощечину ей влепляет. Микаса несколько секунд лежит парализованная. Так солдат в бою в шоке смотрит на откушенную титаном руку. Ошпаренная стыдом, чуть не плача от обиды, Микаса вытаскивает руку из трусов. Пальцы влажные. Она так сильно завелась. Вот бы умереть на месте. Но, увы, стыд не убивает ее. Микаса осторожно отодвигается от Леви под спальником. Сворачивается калачиком и закрывает глаза. — Нет? — язвит Леви полушепотом. — Что же так? Микаса молчит. Он жесток. Она усвоит этот урок. «Ладно. Я поняла. Хватит уже… Оставь меня и дай мне просто пережить этот ужасный стыд. Я захотела тебя. Да, захотела. И выдала тебе секрет, и ты теперь можешь унижать меня сколько угодно. Доволен ты? Скотина!» — В чем дело, Микаса? Ты вроде хотела чего-то. Так давай, я тебя обслужу. Это «обслужу» заставляет Микасу морщиться так, словно он ее в помои макнул. Она зло бьет кулаком по спальнику и резко переворачивается. Она его не боится! Не боится! — Да что с тобой не так?! — шипит зло. Спальник ползет вниз, она подхватывает и прижимает его к голой груди. — Со мной? — в темноте лицо Леви плохо видно, но Микаса все же чувствует, как он едко кривит губы. — А что со мной не так? Микаса открывает и закрывает рот. Не знает, как сказать, но промолчать точно выше ее сил. — Я не нравлюсь тебе? Леви презрительно морщится. Оглядывает ее так, словно она голая лежит, а не от подмышек до стоп в спальник закутана. — В походе сгодишься. Микаса от уязвленной гордости чуть не дымится. Это она ему сгодится?! — Тогда… почему нет? — Я разве отказывался? Напротив, я тебе помощь предлагал. — Почему таким тоном? — И каким же тоном я должен с тобой разговаривать, маленькая извращенка? — Не таким язвительным. Вы как будто снисходите до меня. — Так и есть. Я до тебя снисхожу. Раз уж тебе срочно нужно, чтобы кто-то залез к тебе в трусы, так и быть, я это сделаю. Микаса от стыда чуть не плачет. Вот так. Жестоко, безжалостно, словно розгами отстегал. — Обойдусь! — она, яростно ворочаясь, отворачивается от него и кутается. — Да неужели? Какой сюрприз! — язвит Леви, и Микаса совершенно не понимает его тона. Говорит так, словно этого и ждал. Микаса поверить не может, что это вообще произошло. Она… она трогала себя. С капитаном. Терлась об него, завелась и потекла с ним, предложила ему себя. Как ни крути — предложила! И что в итоге? А ничего! Ни-че-го! Все унижение, все тревоги, все отчаяние, все-все-все напрасно! Не вздумай, Микаса! Не вздумай!.. Но она так обижена и так зла, что какой-то там стыд уже не способен ее остановить. Микаса снова поворачивается к Леви. Сжимает губы. Он лежит на спине, руку за голову заложил. — Хорошо. Я принимаю вашу помощь. Будьте добры, помогите. Вот теперь он смотрит на нее с искренним изумлением. — Твоя целеустремленность меня восхищает, Микаса, — едко цедит капитан. — Какая преданность, какие жертвы. — Я не понимаю, о чем вы говорите. — Ну конечно, не понимаешь. Они говорят тихо. И от интимности момента Микасу снова мало-помалу начинает вести. Больше от азарта, пьяного, отчаянного безрассудства, чем от прямого возбуждения. Она сглатывает, и в тишине этот звук слышится слишком ярко, слишком четко. — Так что? Вы поможете? — Нет никакого желания слушать на трибунале твое блеяние про изнасилование, — зевает Леви. — Если хочешь чего — проси четко и ясно. — Помогите мне… кончить. — говорит Микаса и снова сглатывает. Боже, она ведь не сказала этого Леви? Она не могла! Она сказала… Микаса моргает. Хочется себя ущипнуть. Она не могла! Но она смогла. Еще как смогла. Леви ложится на бок, подпирает голову ладонью. — Есть люди, которые кончают от того, что их бьют. Надеюсь, ты из этих? Потому что я бы сейчас с превеликим удовольствием тебе врезал. — В том, что вы садист, я и не сомневалась, — мстительно язвит Микаса. Тоже ложится на бок и тоже подпирает голову рукой, только аккуратно поддергивает спальник на груди. Она не смущалась трогать себя и тереться задом об его член, но обнажить грудь сейчас кажется непозволительным. — Я не возбуждаюсь, когда бью людей. Это исключительно умозрительное удовольствие, никакого сексуального подтекста. — Тогда нам это не подходит. Леви делает вид, что удивлен. — Хотелось бы, чтобы вы тоже были… увлечены процессом. — О, как это мило, что ты подумала и обо мне, — язвит Леви. — Обычно это взаимно. У нормальных людей. — Микаса едко проходится по нему взглядом, как бы говоря, что уж ты-то, понятное дело, не относишься к таким. — И это мне говорит «нормальная» девица, которая терлась об меня, пока я спал? — Я терлась о вас, когда вы уже проснулись. Не передергивайте факты, капитан. Леви давит смешок. Микаса понимает, что и сама близка к улыбке. Это так странно, что она кончиками пальцев трогает дрогнувший уголок губ. Чего она улыбается? В такой-то ситуации! — Ну и? Будем всю ночь играть в горячо-холодно, или скажешь уже, чего тебе нужно? Давай. Или говори, или отворачивайся зубами к стенке и не смей об меня больше тереться, извращенка чертова. — Вы очень жестоки, капитан. — Что бы ты сказала, если бы проснулась, а я подрачиваю на тебя под спальником? — Вы бы так не сделали. — Разумеется, я бы этого не сделал. — А я, такая негодная, посмела… Извините. Не думала, что вас это так оскорбит. Разве вам не лестно? — С чего мне должно быть лестно? — С того, что я нахожу вас привлекательным. — Да ты что? Сейчас в обморок упаду. Ах, как это мне льстит. Микаса молчит. Показательно, оскорбленно. — Раз я такой привлекательный в твоих глазах, что же ты молчишь? Давай. Чем тебя порадовать? Погладить? Вылизать? Трахнуть? Микаса пытается сглотнуть, но во рту сухо. Она кашляет, прочищая горло. — А… а вы? Вы… я вам… — Мне? Мне-то ты не кажешься привлекательной, и я тебе об этом, дурехе, уже не раз говорил. Если тут кто и порадуется, то ты. Так что давай, пока я не заснул. Микаса молчит. Не может раскрыть рот. Если бы он просто поцеловал ее, если бы просто обнял, погладил, она бы… отдалась. Понятия не имеет, докуда бы дошло, если бы Леви вел себя, как нормальный мужчина. Который хочет ее. Просто хочет, и все. По-честному, вдвоем. Она хочет, он хочет, и плевать на все остальное. Но он именно снисходит до нее. От этого обидно чуть не до слез. — Спите, — бурчит Микаса обиженно. Отворачивается. — Вот спасибо. И если я еще раз найду тебя в спальнике голой — вышвырну вон сразу. — Не найдете. Это случайно вышло. — Ну конечно. — Вообще-то, да! Я оставила вещи в палатке снабженцев, когда получала форму. И я устала. И решила прикорнуть на час, но отключилась. Я не думала, что так выйдет. Не собиралась я ложиться голой и дразнить вас, — ворчит Микаса оскорбленно. — Да-да, ты маленькая целомудренная девочка, а твоя рука в трусах оказалась совершенно случайно. — Нет, не случайно, — бурчит Микаса. — Вы меня возбуждаете, я же уже сказала. — Так возбуждаю, что не даешь себя даже погладить? Трусишка ты, Микаса. Или хочешь плохо? — Я нормально хочу! Просто вы… слишком мерзкий! — Ты уж определись, мерзкий я или возбуждающий. — И то, и другое. Очень странно, но, оказывается, так тоже бывает. — Сколько волнующих открытий за одну ночь. — Да уж. Удивительно. — Спи уже, бестолочь. — Я не могу спать. Я пыталась. — И что же нам делать? Как же мне тебе, бедной, помочь? — все с той же наглой издевкой говорит Леви. Микасе хочется вмазать ему. Подлый гад! А еще ее заводит, что ему как будто плевать. Как будто он — холодная глыба, и только она тут плавится от жара. Правда ли это? «Не скажу» — словно говорит ей Леви, и эта тайна щекочет ее снова. Микаса молчит. Разве может она сказать ему, как именно ей помочь? — Раз тебе, бедной, так неловко спать со мной, желания бедняжку так и одолевают, я, видимо, должен отпустить тебя на все четыре стороны, чтобы не смущать. Да? — Я не знаю, — бурчит Микаса смущенно. — Вы… я вам неприятна, видимо. Так что да, могли бы и отпустить. Это, знаете ли, обидно и мучительно. Потому что вы-то мне приятны. — О да, не сомневаюсь, что ты вся течешь. Проверить дашь? Микаса задыхается от смущения, краска бросается в лицо. Потому что Леви в точку попал, она вся влажная. Но говорит он снова так, словно не верит в собственные слова. Как будто она врет тут ему по каким-то причинам. — В-вы хотите проверить?.. Микаса не решается договорить. Она лежит к Леви спиной и полыхает. От смущения… и от возбуждения. От одной мысли, что его рука окажется там. — Раз тебя так возбуждает моя персона, не должна ли ты страстно желать этого? Микаса ждет, что он пододвинется, обнимет ее со спины. Потому что она молчит. Не говорит ему «нет», и в ее голове это молчание звучит как самое громкое «да». — Ну? — нетерпеливо подзуживает Леви. И зевает. Микаса возмущенно вспыхивает. Он ЗЕВАЕТ! Когда она тут… Она поворачивается к нему. Ни капельки не эротично, ерзая, сбивая спальник пятками, потому что он задрался. — Бесите вы, капитан! Бесите! Бесите! — шипит Микаса в ярости. — Проверяйте! И она пододвигается к нему вплотную, бедром вжимается в его пах и дерзко смотрит Леви прямо в глаза.