Будьте моей "грелкой", капитан

Микаса просыпается оттого, что, вернувшись с ночного дежурства, в палатку заваливается Ханджи. — Микаса! Отлично, нагрела мне местечко, — радостно заявляет командующая. Прямо в мокрой от росы одежде лезет под спальник и жмется ближе. Микаса вздрагивает. Ледяная! — Простите, мне пора вставать, — мямлит она, пытаясь отодвинуться. — Построение… — Жизнь несправедлива! — сетует Ханджи, стискивая Микасу в неожиданно крепких объятиях прежде чем выпустить. — Почему засранцу Леви достается все самое лучшее, а? Микаса смущается. «Лучшее» — это она?.. Слышать такое несомненно приятно, но не когда Ханджи прижимается и лезет обниматься. Микасе даже как-то неловко. Она быстро вылезает из-под спальника, по привычке шарит рукой в поисках формы и вспоминает. Нет у нее формы. Нет УПМ, и даже родного красного шарфа нет. Все сгорело. Майка, шорты, трусы, сапоги Саши и спальник — вот все ее нынешнее имущество. — Простите, что я спалила палатку, майор. — А! Главное, что сама цела. Ладно уж, топай, я спа-а-ать буду, — зевает Ханджи сладко. Раздеваться она, похоже, не собирается, так и валяется в форме. — Это спальник капитана Леви… — осмеливается заметить Микаса. — ЧТО?! — Ханджи вскакивает и как ядовитую змею скидывает с себя спальник Леви. — Который?! Этот?! — Да, который сверху. — Че-е-ерт! Я в сапогах! Узнает — заворчит меня до смерти! — Она торопливо откидывает спальник в сторону, стараясь, чтобы он не коснулся сапог. — Ты же меня не выдашь, да? Это все ты виновата! Лежала тут такая тепленькая, такая соблазнительная, я и не удержалась. Микасе снова не по себе. Ханджи — командующая всей разведкой. Леви — ее капитан, непосредственный командир. И узнавать, как они ругаются из-за спальника Микасе страшно неловко. Они просто… люди. Просто друзья и соседи. От этого страшновато. Страшно увидеть в жестком нелюдимом капитане Леви, лучшем воине и безжалостном убийце… просто Леви. Мужчину за тридцать, повидавшего всякого дерьма. Со шрамами, с любовью к чистоте, с теплым твердым жилистым телом и тонкими волосками выше запястий… Микаса трясет головой. Хватит! Хватит! Господи, это какое-то наваждение! Ханджи открывает шторки на фонаре и принимается скатывать спальник капитана, шарит в поисках ремня. — Чертов педант сказал, что обреет меня наголо во сне, если я прикоснусь к его спальнику. Видите ли я «воняю как свинья из хлева»! Пф! Чистоплюй! — она аккуратно сворачивает спальник, пока Микаса шарит в тамбуре в поисках сапог Саши. — А тебя гляди-ка пустил. Вы с ним… м? — Ханджи шкодно двигает бровями. — Нет! — возмущается Микаса. — Он пустил тебя под свой спа-альник, сечешь? Уж поверь, кого попало он в свой чистоплюйский спальник не пускает. Не теряйся, говорят, он хорош. — Ханджи пятками стаскивает сапоги. — Вы лично проверяли? — прохладно интересуется Микаса. — Я-то? А что, тебе рекомендации нужны? — Ханджи смотрит невыносимо хитро, и Микасе кажется, что она сама себя загнала в ловушку. — Я… Нет! Не нужны. Извините. Микаса лезет наружу и чувствует, как пронзительный взгляд Ханджи жжет ей спину. Что она ляпнула! Как будто напрямую спросила, спала ли Ханджи с Леви! Ей какое до этого дела? Как посмела? Микаса кутается в чье-то одеяло, которое Леви вчера выбросил в тамбур. Как жалкая бродяжка бредет к палаткам, где хранят запасы одежды и обмундирования. Но караульные наотрез отказываются что-либо выдавать из казенного добра и шлют ее к «снабженцам». А снабженцы, которые могли бы выдать ей форму под опись, новое вооружение и записать номер привода в свой пухлый гроссбух (все как положено!), сладко спят. Микаса мыкается между их палатками, пытается дозваться, но ее шлют заковыристо и с воображением и велят приходить после завтрака. Она могла бы силком вытащить, но не решается. У нее и так репутация нелюдимой злобной стервы. А после такого — снова косые взгляды, пренебрежение, смешки в спину. И так вчера устроила… Но без формы и УПМ ей на построение путь заказан. Микаса бредет к полевой кухне и слабому «дежурному» костерку, на котором ночью греют кипяток задубевшим дежурным солдатам. Находит там Леви. Тот сидит на своем раскладном стуле, который разведчики от греха подальше обходят стороной по широкой дуге. Прольешь на кресло Леви чего-нибудь и костей не соберешь. Перед капитаном стоит деревянная колода, на ней керамический чайник и его личная чашка, а еще жестяная банка. Заваривает себе утренний чаек. — Сэр, — Микаса кутается в одеяло. — У меня нет формы, я получу новую, как снабженцы встанут, и приду на занятия. — Если ты не в состоянии даже форму себе раздобыть, то не понимаю, какая от тебя может быть польза на тренировках, Микаса, — ворчит Леви. — Раз ты такая бесполезная, то не беспокойся, ты освобождена от занятий, — говорит ей капитан, внимательно наблюдая, как пар над чашкой клубится в холодном утреннем воздухе. — Освобождена? — Со слухом тоже проблемы? — Что значит «освобождена», сэр? — Все твое время будет потрачено на кухонную работу. Пока я не сочту тебя годной к строевой подготовке. Микаса врастает в землю. — Сэр… Вы хотите сказать, что я буду работать на кухне? Все время? — У тебя есть возражения, лейтенант? — Он поднимает кружку, отпивает и смотрит снизу вверх на Микасу. Та от ярости трястись начинает. Освобождена от службы?! Вот что он ей говорит. Все будут тренироваться, а ей даже УПМ не выдадут? Напялит фартук и помои будет носить от заката до рассвета! — Я бы отправил тебя чистить сортиры и за лошадьми навоз таскать, но радуйся, что спишь в моей палатке. Нюхать эти запахи я не намерен. — Сэр… Я же должна тренироваться! — Похвальное рвение, Микаса. Отработаешь наряды и сможешь посвятить этому свободное время. И еще, — добавляет Леви с особым смаком. — Ты получишь новую палатку, установишь ее и перенесешь все мои вещи. И расставишь их так, как в старой. Советую ничего не перепутать, или я только утвержусь в мысли, что ты ни на что не годна, — он отпивает чая. — А ночные дежурства? От них я тоже освобождена? — язвит Микаса. — Поторчать на дереве ночь не способна? — Я. Способна. — Тогда не вижу причин лишать тебя этой привилегии. Долго будешь над душой стоять? Микаса отходит от него и зло плюхается на бревно. Ладно, раз ночные остаются, значит и УПМ выдадут. Как она без него будет на посту стоять? Не ползком же на дерево забираться. Капитан сидит на стуле — это офицерская роскошь. Разведчики сколотили кое-какие лавки из срубленных деревьев и ютятся на них. Микаса ерзает. Жестко. А Леви вот, похоже, удобно. Сидит спокойный, невозмутимый и взгляда на нее не бросит. Засранец! Микасе страшно хочется сказать Леви пару ласковых. Она прекрасно понимает, что лучшее, что она может сделать, — уйти. Уйти подальше от него, чтобы не сболтнуть еще чего лишнего. Но она не уходит. То ли потому что уйти сейчас — проиграть, то ли потому что просто не хочется уходить? «Почему ты вечно меня испытываешь?» — вспоминаются ей слова капитана. «Тебе рекомендации нужны?» — и язвительный голос Ханджи. Она… вовсе она не испытывает Леви! Вот его. Микаса пялится на Леви. Он безмятежно пьет свой черный наркотик. Волосы падают на лоб, влажные. Подбородок чисто выбрит. Уже сходил умылся, побрился и, похоже, даже голову помыл. Чистюля невозможный, во сколько он встает, чтобы в такую рань бриться? Это же с фонарем надо или с факелом. Немыслимо просто. И Микасе страшно любопытно, как именно он это делает. В пять-шесть утра еще темно, солнце встает к семи, как раз к их построению. Значит, он несет все к реке в темноте, с фонарем или с факелом. Наверняка снимает рубашку. Или только расстегивает? Зеркало берет. Она представляет, как Леви запрокидывает острый подбородок, смотрит в зеркало и ведет бритвой по кадыку. Микаса снова ерзает на бревне. Почему это ее так волнует? Почему она об этом думает? Это просто глупость какая-то! Ну бреется Леви, ей-то какое дело? И все же какой-то чертенок никак не дает ей угомониться, встать и уйти. — Вы побрились, — говорит Микаса. Леви медленно поднимает веки и смотрит на нее тяжелым взглядом. — Какая потрясающая наблюдательность, Микаса. Да, я побрился. Как и в любое утро до этого. — Темно же. Микаса понимает, что не сиди они только вдвоем в сонном тихом лагере, она бы не отважилась сказать ему это. Если бы тут был хоть кто-то посторонний — промолчала бы. А наедине… Так и тянет ляпнуть капитану что-то этакое. Просто чтобы посмотреть на его реакцию. Неужели и правда она его задирает? Неосознанно, глупо, а задирает. Может, впервые она ловит в себе эту злую искорку, чувствует ее, замечает и рассматривает. Почему она ему дерзит? Почему ей от этого… приятно? Так и щекочет каким-то подзабытым веселым азартом. Как в детстве, когда можно было играть, просто потому что это весело. Микаса давно позабыла, что такое веселье. — И что? Поэтому я должен ходить с щетиной? — Вы берете с собой фонарь или факел? — Тебе это интересно по какой причине? Микаса нервно кутает в одеяло голые колени. — Просто… подумала. Извините. Леви допивает чай. Встает, собирается было забрать с собой чайник и кружку, но смотрит на Микасу. — Прибери. Она сжимает губы. — Я вам не служанка, сэр. Это ваши личные вещи. — И ты так занята, что, разумеется, не можешь отвлечься. Хорошо, я уловил твое рвение к службе, лейтенант. Микаса подскакивает на ноги. — У меня полно рвения к службе. Но убирать за тобой посуду я не стану! Леви смотрит на нее, долго смотрит. — С-сэр. За вами. Убирать. Капитан. Он тяжело вздыхает. — У меня полно дел и отвлекаться на то, чтобы снова и снова придумывать тебе наказания, уже утомляет, Микаса. Что бы такое придумать, чтобы ты научилась наконец закрывать свой рот? — говорит Леви раздумчиво. — Есть идеи, чем мне тебе его заткнуть? М? Микаса краснеет. Потому что перед ее мысленным взором предстает горячая картина, в которой она покорно, как-то даже раболепно опускается на колени, а капитан Леви, собираясь «заткнуть ей рот» ме-е-дленно, словно сомневаясь, а достойна ли она такой милости, тянет ремень брюк из шлиц… Чертовы щеки, прекратите краснеть! — Простите, сэр. Я… я закрою рот. Извините. — Микаса от смущения не знает куда себя деть. — Я приберу, — кивает на чайник. — Не стоит. Это же мои «личные» вещи, — язвит Леви. Собирает посуду и идет к кухне мыть. Микаса жмурится. Ну вот кто ее за язык тянул? Вот зачем она снова выставила себя какой-то злобной тварью. Ведь и правда ему на построение идти, а она бездельничает, пока снабженцы ей хотя бы одежду не выдадут. Микаса запахивает одеяло и решительно идет за Леви. — Капитан, я не подумала. Я и правда бездельничаю, я готова помочь. — Надо же, — Леви не смотрит на нее. Достает из-под телеги ведро с водой. — Сэр, позвольте помочь. — Не позволяю. — Ну сэр! Леви приседает на корточки и мрачно смотрит на нее. — Ты меня уже достала, Аккерман. Скройся с глаз моих, пока еще три наряда не получила. — Три — ваше любимое число? Леви ставит чайник на землю. Микаса отмечает это с удивлением. Чтобы он, и поставил свой любимый чайник на грязную… В следующую секунду Микасу хватают за подбородок и впечатывают в бок телеги. — Ты думаешь, что я один из твоих приятелей, Микаса? — цедит ей Леви, опасно приблизившись лицом к лицу. Капитан ниже, но в этот миг даже это придает ему опасной хищности. Словно рост ему выдали ровно такой, чтобы было удобнее подло и жестоко бить в живот или пах, не размениваясь на благородные удары в челюсть. — Думаешь, со мной можно играть в эти игры? Микаса молчит. Испугалась даже немного, но больше удивлена. В голове кавардак, и она совершенно не понимает, что происходит. — Что замолчала? Давай, прояви свое красноречие. — Мне больно, сэр. — А мне какое дело? — Я… я буду защищаться, сэр! — гундит Микаса. Леви так сжимает ей подбородок, что рот не раскрыть. — Защищаться? От чего? Я же просто отвечаю на твои милые заигрывания. Микаса испуганно вздрагивает. Краснеет и хлопает глазами. — Я… я не заигрываю с вами, сэр! — Да неужели? Значит, мне показалось. И чтобы мне больше не казалось, засунь свой язык в жопу или я найду, как его укоротить. И заруби себе на носу: что бы ты ни делала, отвертеться от совместных ночевок у тебя не получится. Думаешь, ты меня раздражаешь? Смущаешь? Волнуешь? Думаешь, повыделываешься передо мной, и я, полыхая стыдливым румянцем, отпущу тебя на все четыре стороны? Подумай еще раз. Ты просто кусок теплого мяса, и ты будешь лежать у меня под боком, что бы ты ни вытворяла и как бы ни пыталась этого избежать. Он рывком убирает руку. Микаса в шоке смотрит на него, потирает щеку. — С чего вы взяли, что я пытаюсь избежать… — Еще три наряда на кухню, — перебивает Леви. — И если выдашь еще хоть слово — будет еще три. Микаса молчит. У нее от обиды губы дрожат. — Свободна. Леви отходит, поднимает чайник, принимается вытряхивать заварку. Микаса уходит. Хочет пойти к своей палатке и понимает, что ее больше нет. Куда Эрен ляжет после ночной? И кто его будет греть, если она будет спать с Леви? Но Микаса так зла и так растеряна, что даже мысли о дорогом Эрене не задерживаются в голове. Устроится как-нибудь, не маленький. Это у нее тут черти что происходит с капитаном Леви! Микаса решительно идет к снабженцам, и они получают все ее раздражение, которое хотелось бы адресовать несносному капитану. Что он там говорил? Стыдно признавать, но от его близости она так разволновалась, что половину слов пропустила мимо ушей. Вроде он говорил, что она с ним заигрывает? Господи, неужели это так очевидно? Неужели то, что она считала мимолетными взглядами, ему стало заметно? Стыд-то какой! Нужно немедленно, немедленно все это прекратить! Но прекращать не хочется. Хочется… посмотреть, что будет дальше. Хочется увидеть Леви не в фантазии, наяву плавящимся, возбужденным. Бывает ли он таким? Микаса мотает головой. Почему? Почему вдруг ей понадобился капитан Леви? Это все просто голод тела и их соседство. Ничего более. И она не какая-то там, кто станет спать с мужчиной просто потому что хочется. «Да? А почему?….» — ехидничает в голове какой-то голосок. — Да потому! — сама на себя огрызается Микаса и пулей летит к снабженцам. Зло пинает полог их палатки, а когда ее пытаются послать куда подальше, бесцеремонно врывается и позорно, одной рукой с легкостью вытаскивает рослого парня из спальника. — Форма, сапоги и УПМ. По приказу капитана Леви. А еще палатку. — А, это ты пожар устроила. — Побыстрее, пожалуйста, я опаздываю на построение. — Есть, лей-те-нант, — зевает парень, но все же выдает ей что велено. Микаса расписывается, где велят, переодевается тут же, в палатке с припасами. Бежит на построение, придерживая тяжелые ножны у бедер. Пусть подавится, мелкий засранец, она придет полностью вооруженная! И пусть выгоняет, если захочет, но сказать, что она не сделала все что могла, чтобы присутствовать как положено, он не сможет. И почему ей так важно утереть нос Леви? «Испытываешь меня…» А он ее не испытывает, что ли? Ведь именно поэтому и сказал, что отправит на кухню. Микаса все же немного опаздывает, она из последних солдат. Ее встречают смехом, улюлюканьем и аплодисментами. — Отличное шоу, Микаса! — Зажгла так зажгла! — Да заткнитесь вы! — заступается Саша. — А баллоны от УПМ, оказывается, лихо стреляют, а?.. — Микаса, будешь мерзнуть — так я к твоим услугам всегда, только скажи. Она встает в первый ряд справа. Привычное место. Ее подначивают, но она не реагирует, и поток шуток иссякает. Скоро появляется Леви. — Смирн-а! — командует Микаса как старший офицер в группе. Ее работа — заставить всех вытянуться перед капитаном, не сам же он будет приказывать. О нет, Леви до такого, ясное дело, не опустится. Все должны бегать перед ним на задних лапках от одного взгляда. Бесит он ее все же. А чем бесит, не понятно. Все вытягиваются, посвящают сердце. — Вольно, — отдает приказ Леви. — Сегодня маневры. Седлайте лошадей, едем на север, ночуем в поле. Заявление капитана встречают дружным тяжелым вздохом. Мало им переходов всем лагерем, так вместо дневки Леви решил устроить им еще одну вылазку! Садюга! — На сборы двадцать минут. Опоздавшие побегут рядом с лошадьми. — Капитан, лейтенант Аккерман сожгла палатку, я готов пустить ее в свою, — заявляет Робертс. Микаса стоит себе и пялится в пространство. — Раз ты такой галантный, Робертс, так и быть, я разрешаю тебе отработать за лейтенанта три наряда на кухне, — говорит Леви равнодушно. Микаса смотрит в непроницаемо-спокойное, безразличное лицо Леви. И давит улыбку. Чему она улыбается? Сама не понимает. Просто радость, что Леви легкой рукой смахнул с нее наряды, которые сам же и повесил? Или что-то другое? Микасе страшно приятно, что Леви вроде бы на ее стороне. Хоть он в общем и целом всегда на ее стороне, но на стороне людей, солдат, разведки. А сейчас он на ее стороне, на стороне Микасы. И ей волнительно и приятно от этого ощущения. Наверное, здорово чувствовать между собой и жестоким миром такого сильного мужчину. На Леви можно свалить все свои заботы, он не согнется под ними как какой-нибудь Жан или… Она гонит мысли. Раньше, чем понимает почему. Гонит прочь. — Разойтись. Микаса стоит и смотрит на капитана. Он поднимает брови. — Сэр, я получила палатку. В эту вылазку вы будете брать личные вещи? Мне упаковать их? — Нет. — Взять только спальник? Леви раздраженно закатывает глаза. Микаса припоминает, что в прошлой их короткой вылазке на маневры капитан просто подремал час-другой в раскладном стуле. А теперь он ее «грелка», его это явно не радует, но и избавить ее от своего общества он не может. Он им ее наказывает вроде как. Да уж, наказывает — это точно, знал бы только как именно. — Простите, что доставляю неудобства, сэр, — искренне говорит Микаса. Леви смотрит на нее исподлобья и нехотя бросает: — Спальник, — и тут же добавляет, — и плечики. — Есть, сэр. Микаса идет собираться. В офицерской палатке сопит Ханджи. Убирая в мешок спальник Леви, Микаса засовывает туда же свободные плечики. Аккуратно устраивает сбоку мешка, чтобы не помялись. Улыбается чему-то. Ей вдруг отчаянно тепло, что она знает о капитане эти маленькие секреты. Что он развешивает одежду на плечики, что встает раньше, чтобы побриться и выпить чаю в одиночестве, что засыпая он посапывает, а иногда вздрагивает и резко просыпается. Микаса смотрит на расставленную посуду, на оружие… и особенно пристально на офицерскую форму Леви, что висит на вторых плечиках. Он вчера был в ней. Сегодня в «рабочем». А вчера он носил вот эту форму. Отчаянное желание прикоснуться щекочет кончики пальцев. Она не сделает этого… нет, не сделает. Это безумие, и она совершенно точно НЕ сделает этого. Микаса приподнимается, горбится. Встать в полный рост не получается, высота палатки не позволяет. За тонким внутренним пологом сопит командующая разведки, за полотнищами шатра шумит лагерь, бегают разведчики. Микаса даже представлять не хочет, что будет если ее застукают за подобными развлечениями. Но она чувствует, что никто не узнает. Она услышит шаги, она успеет отпрянуть. Никто не узнает. Никогда. Ей просто хочется, и все. Подумаешь. Может же ей хотеться почудить самую крохотную малость. «Да признайся ты уже, наконец. Тебе хочется…» — шепчет у нее в голове голос Леви. Тот голос, интимный, низкий, тихий, которым он сказал ей «почему ты меня вечно испытываешь?». И Микасу всю пробирает. От макушки, вниз по спине, до паха, а оттуда по бедрам до колен и пальчиков в жестких сапогах. Сладкие острые мурашки прокатываются по всему телу, она даже глаза прикрывает от ощущения стыдного запретного удовольствия. «Да пропади ты пропадом! Да! Мне хочется!» Микаса осторожно касается его офицерской формы. После первого прикосновения отдергивает руку, как будто прохладная ткань может ее обжечь. Ей страшно. Страшно скорее оттого, что именно она делает, чем от угрозы наказания. Леви может отругать ее или вкатить еще десяток нарядов, но может ли он заставить это желание потрогать исчезнуть? Похоже, что нет. От этого и страшно. Микаса прислушивается. Ничего не происходит. Земля остается под ногами, Ханджи все так же сопит внутри палатки, а возня снаружи не останавливается, а только нарастает. Микаса чувствует себя вором, что избежал наказания. Вот оно как бывает, да? Делаешь что-то ужасное, и ничего-то не происходит. Мир не останавливается. И Микаса, опьянев от азарта, отгибает китель. У нее руки дрожат, она торопится. Как воровка. Как извращенка. И все же не останавливается. Добирается до рубашки. Тянет к себе расстегнутый ворот. Нюхает. Со смаком, закрыв глаза, шумно втягивая воздух. Раз, второй, третий. О, да… Его запах… Леви… Микаса трется носом об острый сгиб ткани, мажет губами по кончику воротника. Если бы она когда-нибудь отважилась вот так прижаться губами к его шее. Если бы у нее была на это смелость. Если бы не довлело над ней вечное «а что потом? А как же чувства?». Если бы она просто могла переспать с ним, а наутро забыть, и чтобы он забыл. Просто сделать это. Микаса не сразу отстраняет ткань. Никто не видит. Никто не узнает. Это просто секундная блажь, которой она поддалась от глупости. Ничего это не значит. Просто любопытство. Просто… Микаса испуганно отстраняется. Кусает губы, поправляет форму. Не может удержаться и кончиками пальцев чертит по шелку рубашки. Тонкая, нежная ткань. Такая к телу приятна. Леви приятно ее носить? Чувствует ли он это прикосновение как она сейчас? Китель жесткий, плотный. В таком хочешь не хочешь будешь держать себя в руках. Военная форма Микасу чуть отрезвляет. Это форма ее командира. Ее капитана. Леви, мать его, Аккермана, мелкого злобного жестокого засранца, которого половина взвода ненавидит больше титанов. Брюки сложены, висят поперек нижней перекладинки плечиков. Микаса даже не касается их. Вообразить боится, что еще она готова понюхать и попробовать, если бы ей представилась возможность. Мотает головой, отступает от формы, садится на корточки. Она обезумела. Да что с ней такое?! Почему ей вдруг так любопытен, так небезразличен Леви? Но это так — ее потряхивает от странного волнительного возбуждения. Ей не терпится снова оказаться с ним вдвоем в палатке, обнаженными. Почти голыми. Только вдвоем, всю ночь. «Вы с ним… м?» Ханджи посчитала, что Леви с Микасой могли переспать. А что, если бы они и правда могли? Нет, это совершенно невероятно, и этого никогда не произойдет, но что если бы они все же могли сделать это? Заняться сексом? Она и Леви… Как бы это было? Микаса кусает губы. Она не наивна и понимает, что как бы ни возбуждала ее мысль о жестком сексе, на деле вряд ли ей было бы так уж хорошо от подобной грубости. А Леви, который утирал ей слезы, хоть и ворчун и засранец, а ведь никакая не зверюга на самом деле. Как бы он взял ее в реальности? Не в пьяной фантазии ее разгоряченного мозга, а в реальности? Каким любовником он бы был? Нежным? Раскованным? Требовательным? Страстным? Или он вовсе не любит все это? Чистюля Леви и секс? Постель не назовешь таким уж чистым приключением. Может, он со странностями даже в этом? Что бы он ей позволил? Что бы сделал сам?.. Микаса так краснеет, что пару минут не решается выйти из палатки. По лагерю носится их группа, быстро собираясь в дорогу, ржут потревоженные лошади. А Микаса сидит на корточках в тамбуре офицерской палатки и ждет, когда ее мысли придут в порядок. Боже, что она себе вообразила? Леви сказал, что она с ним заигрывает, неужели правда? Ей что… нравится капитан в ЭТОМ плане? Да он же неказистый коротышка! Ну да, симпатичный, чертовски сильный, взрослый, опытный, едкий и властный… неказистый коротышка. А его замечательный характер как же?! Но в ее голове нет места мыслям, что на прогулке с Леви не наденешь каблуки. Сейчас ей плевать, что он ворчливый зануда. Ей интересна его кожа, его смелые, свободные прикосновения, его горячее дыхание у уха, его сильные мужские бедра. Движение его тела, плавное, сонное, когда он откидывается на спину. Она помнит, как сонный Леви прижимался к ней со спины и пару раз втолкнул колено между ее ног так, словно имел на это все права мира. С Микасой никто так не обращался. И Леви бы не стал, он просто спал и не контролировал себя. Ей так сильно хочется, чтобы он перестал себя контролировать не только во сне. Микасе по-простому хочется его, и все. Так вот неромантично, обыденно и бессердечно хочется. А ему?.. Это же должно быть взаимно. Микаса привыкла быть желанной. Все парни всегда ее выделяли. А Леви? Ему она интересна? «Мне плевать. Расстанься с иллюзиями». Да не может она нравиться всем, но только не ему! Не может такого быть! Конечно же, он бы не отказался с ней переспать. Какой нормальный мужчина откажется? Она же красивая, молодая. Чего еще нужно-то? Микаса уныло затягивает завязки мешка. Эрену ведь не особо нравился секс с ней. А что, если она со всеми такая же ледышка будет? «Если буду бояться и душить все желания, так и случится. Может, и черт с ним? Просто попробовать соблазнить Леви. Просто предложить ему… ну, как-нибудь намекнуть, что я не против. Не убьет же он меня, в конце концов!» Микаса мотает головой и лезет наружу. Торопится, бежит к лошадям. Нет, это определенно просто какое-то помешательство. Она только что хотела попытаться соблазнить капитана Леви? Она ведь НЕ ЭТО решила сделать? Прочь, мысли! Прочь-прочь-прочь! Ребята выстраивают лошадей, Саша судорожно пихает в седельную сумку какую-то украденную с кухни еду, торопится, пока повара не заметили пропажи. Леви идет от лагеря, привычные высокие сапоги, коричневый пиджак, ремни УПМ. Ножны бьют по бедрам. Микаса торопливо отводит взгляд. Пялиться на бедра Леви теперь под запретом. Слишком уж неравнодушна она стала. Они внутри стен, но расслабляться на учениях капитан не дает ни себе ни другим. Все таскают вооружение в дни дежурства. Никаких исключений. Он не спеша застегивает плащ. Микаса мельком видит плотно прижатый к коже воротник рубашки. Боже… Да плевать! Сколько угодно можно предаваться тут мечтам и фантазиям, на деле у нее никогда не хватит духу проявить инициативу, а Леви уж точно не станет набиваться к ней в любовники. Может, просто тоже не решается?.. А вдруг он не прочь? Как же мучительно хочется знать ответ! Просто спросить бы да и узнать, но как решиться? Невозможно. — Все готовы? Обращается к Микасе. Она лейтенант, второй офицер в отряде после него. — Да, сэр, — говорит, а сама понятия не имеет, все ли. Не удосужилась посчитать. Замечталась, как сексом с ним занимается! Только не красней, Микаса. И не пялься. Не пялься на него! Леви ей по брови. Микаса смотрит поверх его макушки. Коротышка. Мелкий. Неказистый. Отчего же к нему так тянет? Ему отдают поводья коня, капитан придерживает ножны, вскакивает в седло. — Вперед.